Записки случайного туриста

После долгих лет скитаний по белу свету судьба снова забросила меня в Таганрог, в котором я провел свое детство и окончил гимназию. Пришлось вспомнить старину и заглянуть в ту протекшую эпоху, которая уже отсчитала и сдала в вечность целю половину столетия.

В настоящее время Таганрог знаменит как родина покойного писателя А.П. Чехова, которого почтило городское управление, назвав его именем одну из улиц. Естественно, что и я заинтересовался в последний приезд всем тем, что было современно покойному писателю и что хоть сколько-нибудь напоминало его детство. Как много изменилось с тех пор! Таганрог как будто бы подменили.

Во время детства Чехова очень многого не было. Прежде всего не было мостовых. В настоящее время считаются исключением те улицы, которые не замощены, тогда же считался большой редкостью единственный замощенный участок на Старом базаре, против здания тогдашней почты. Слова «почтовая контора» тогда не употреблялись, а было просто «почта». Мостовую против этого казенного здания начали мостить четырехугольными плитами, но на первое время результаты выходили очень неудачными. Вероятно, по недостатку технических знаний среди членов тогдашнего «мостового комитета» отделочные плиты выступали из своих ячей и плясали под колесами экипажей. Мостовой комитет очень часто приступал к починке, но без особого успеха: рядом с уложенными на свое место плитами начинали вылезать соседние. Иной раз дело доходило до того, что седок в страхе кричал извозчику: «Куда ты едешь? Не видишь разве, что здесь мостовая?» На остальном протяжении Большой (ныне Петровской) улицы только ещё начинали возить песок и укладывать кубиками камень-булыжник для будущей мостовой. Прочие улицы совсем не знали ни мостовых, ни тротуаров. Площадь на Старом базаре весной и осенью делалась непроходимой, и хозяйки, ходившие за провизией во время привоза, утопали в грязи. Это было тем более неприятно, что почти вся торговля сосредоточивалась на одном только Старом базаре, а Новый был пуст, и в центре его в виде потемневших от времени руин стояла недостроенная Митрофаниевская церковь.

Почта отличалась большими неудобствами. Для подачи или получения письма приходилось переходить из комнаты в комнату и подавать корреспонденцию в узенькие окошки. Впоследствии почтмейстер г. Муженко произвел реформу и соорудил сбоку здания пристройку, предназначенную для публики. Удобств получилось больше. Контора была открыта не каждый день, потому что почта приходила раз в два дня, а бывали случаи, что и реже. Происходило это в распутицу, и тогда обыватели, горестно качая головами, говорили: «Грязюка-то какая! Даже почта не могла проехать дальше Самбека и вернулась назад…» Письмо из Таганрога до Петербурга шло три недели. С постройкой Николаевской железной дороги между Петербургом и Москвой срок этот сократился на неделю, и таганрожцы ликовали: «Какая благодать настала! Газеты из Петербурга приходят только через две недели. Теперь мы получаем уже самые свежие столичные новости.»

Когда родился Чехов, в Таганроге уже поговаривали о железной дороге. О ней хлопотали, и даже, кажется, ездил нарочно в Петербург писатель Нестор Васильевич Кукольник, написавший знаменитую в свое время пьесу «Рука Всевышнего Отечество спасла». Ныне эта пьеса, равно как и другая «Азовское сидение» давно уже позабыты и составляют библиографическую редкость. Имение Кукольника лежало где-то около Дубков. Там Нестор Васильевич и похоронен. На его отпевание, происходившее в соборе, были собраны гимназисты и гимназистки. В их числе был, кажется, и Антон Чехов. Говорю «кажется» потому, что не помню, был ли он тогда в гимназии, но что он был в церкви, знаю наверное, потому что впоследствии он ярко помнил отпевание Кукольника и даже речь протоиерея Покровского, произнесенную у гроба.

Чехов, будучи ещё мальчиком, однажды был со старшим своим братом в Дубках и нечаянно забрел в имение Нестора Васильевича. Дорога в Дубки шла мимо Солдатского сада, от которого теперь осталось, как говорят, очень немного следов. Металлургического завода не было и в помине.

На Большой Петровской улице стоял большой новый каменный дом Кукольника. Впоследствии с открытием гласного судопроизводства в нем временно помещался окружной суд.

На Большой же улице, за зданием старой почты, был в своем роде исторический. Но теперь уже, к сожалению, не существующий белый одноэтажный дом, в которой жила Ульяна Андреевна Мартос, вдова скульптора Мартоса, создавшего памятник Александру 1, стоящий перед монастырем. Ульяна Андреевна была в свое время придворной дамой при императрице Елизавете Александровне и после её смерти не снимала траура и ходила неизменно в черных платьях до самого конца дней своих. Вся её квартира была уставлена живыми растениями в горшках. Гимназист Чехов бывал не раз в доме Ульяны Андреевны, тогда уже древней и беззубой старушки, и возвращался от неё всякий раз с зубною болью, потому что она закармливала его вареньем.

На этой же улице и поныне стоит дом Василия Николаевича Третьякова/Ленина. 43/, бывшего одно время церковным старостой в соборе и торговавшего в рядах против собора, рядом с лавкой Перушкина, а затем Глобина. Третьяков строил этот дом по заранее обдуманному плану: внизу помещались магазины, а наверху казино, а затем гостиница. В одном из этих магазинов торговал одно время отец писателя П.Е. Чехов. Во дворе была его квартира в верхнем этаже. Там жил маленьким мальчиком Антон Чехов, учившийся в то время в греческой школе.

Рядом с лавкой П.Е. была парикмахерская Ивана Андреевича Злова, который был знаменит тем, что съездил в Париж и вывез оттуда целый склад керосиновых ламп, которые и продавал тут же, в парикмахерской. По вечерам он зажигал для приманки покупателей целый десяток этих ламп сразу и устраивал таким образом иллюминацию, на которую стекался смотреть чуть ли не весь город. Он же торговал и керосином, бочка которого хранилась во дворе, в сарае.

Верхний этаж дома Третьякова отделывался под казино довольно изящно и с некоторыми претензиями /по-тогдашнему/.Полы в залах расписывались мастерами «под паркет» с изображениями человеческих фигур. Это было большой редкостью и привлекало множество любопытных, стекавшихся смотреть на эту работу. Забегал не раз на правах соседа и Антоша Чехов, и потом рассказывал в школе о том, какие диковинки он видел. Когда дом был готов, верхний этаж снял под казино какой-то француз мсье Трилль, кухня которого помещалась тут же, во дворе, как раз под квартирой П.Е.Чехова. Этот Трилль был самый обыкновенный француз-повар. Он был достаточно предприимчив, и я к нему ещё вернусь.

Он был достаточно предприимчив, и я к нему ещё вернусь.

Не помню, когда это было, до казино или после казино, но только этот этаж сподобился иметь в своих стенах и высокопоставленного жильца. Когда в Таганрог градоначльником был назначен контрадмирал И.А. Шестаков, то по каким-то причинам город приготовил для него роскошное помещение именно здесь. Любопытные также стекались смотреть на убранство. Сколько времени прожил здесь градоначальник, я теперь не помню, но бегавшие по двору дети П.Е.Чехова и И.А.Злова видели не раз у окна, выходящего во двор, мирно беседовавших градоначальника и его супругу, при этом старались вести себя преувеличенно хорошо и благовоспитанно. Но однажды не выдержали, увлеклись, Гриша Злов чем-то обидел Антошу Чехова, и тот с громким ревом побежал жаловаться своим родителям на обидчика.

Впоследствии в том же этаже Третьяковского дома помещалась гостиница, кажется, «Лондон». По вечерам в ней играл дамский оркестр. Этот оркестр привлекал главным образом моряков-«капитанов» всевозможных наций. Было очень шумно, но все это веселье просуществовало недолго. Дамский оркестр был вскоре упразднен.

Как раз против дверей лавки Чехова через улицу в огромное окно глядели качающиеся часы Франца Файста - знаменитого часовщика на всю округу. Часовщиков и тогда было достаточно, но Файсту принадлежало всегда первое и почетное место. Он увековечил себя тем, что построил башенные часы на соборной колокольне. Это был виртуоз своего дела и единственный на всем юге часовщик, имевший вполне оборудованную мастерскую. В те времена башенные часы можно было заказать только за границей или в Петербурге. Чехова-писателя, тогда ещё очень маленького мальчика, в качающихся часах Файста занимали больше всего маленькие циферблаты, показывающие время в разных пунктах мира, и он не раз задавал вопрос, каким образом Файст, живя в Таганроге, может знать, который час в Константинополе.

На Петровской улице, на том месте, где теперь стоит большое здание гостиницы «Европейская» (построено в 1870-х гг.), тянулся длинный забор, огораживавший пустое место, принадлежавшее купцу Перушкину. Этот пустырь был излюбленным местом для заезжавших в Таганрог цирков, строивших свои арены на живую нитку. Один из этих цирков был очень памятен будущему писателю. Павел Егорович повел своих детей в том числе и Антошу на «блестящее представление», но дети не увидели спектакля, потому что у кассы в толпе у П.Е. вытащили из кармана довольно большую по его состоянию сумму денег, и вся семья вернулась домой с опущенными носами и в самом унылом расположении духа.

Далее между городским садом (по-тогдашнему казенным) и за столбами шлагбаума был пустырь и там колосилась золотистая пшеница. Антоша Чехов ходил туда с братьями гулять и приносил с этого поля букеты голубеньких цветочков.

Теперь при взгляде на эту застроенную местность трудно даже поверить тому, что там когда-то пахали и сеяли. На месте теперешнего вокзала был тоже голый пустырь, по которому бродили одинокие коровы.

Площадь между казармами и вокзалом был когда-то ярмарочным двором, пустым весь год, но чрезвычайно оживлявшимся к 15 августа. В этот день открывалась из года в год Успенская ярмарка. В каменный корпус выезжали из города местные, свои же купцы, и только два или три из них занимали прибывшие из Бердичева торговцы с галантереей. Выходило, что таганрогские купцы только играли в ярмарку.

Играла комедию также пожарная команда, ставившая под навес посредине двора две или три пожарные бочки и насос. Бочки играли роль успокоительной декорации, потому что воды в них не было никогда. Брандмейстер, пожалуй, был прав по-своему, потому что девять десятых корпуса представляли собой «пустыню Аравийскую», а из-за остальных четырех или пяти занятых лавок беспокоить пожарную команду не стоило. Павел Егорович тоже выезжал сюда и тоже баюкал себя наивной мыслью, что и он играет на ярмарках.

Настоящая же заправская ярмарка с действительно приезжими купцами раскидывалась на площади между теперешними корпусами и вокзалом. Тут было пестро, весело и суетливо. На полотнищах на земле пестрели заманчивые грошовые игрушки, суздальского письма иконы и всякая галантерея, а далее шли палатки с ситцами и кумачами. Немного в стороне целыми горами были навалены сундуки и колеса, затем тянулись бондарные товары и лес. А в центре этой сутолоки гремела дерущая уши музыка в балагане госпожи Боцмановой, где на каруселях и качелях высоко взлетала невзыскательная публика. Будущий писатель весь, всею своей детскою душой уходил в эти игрушки и балаган…

А было весело. Одна только гостиница Ворошилкина, выходившая лицом на площадь, стоила десяти увеселительных заведений. По вечерам она была переполнена: не хватало столов и стульев и было жарко, тесно и душно. При этом играл и бродячий оркестр, кочевавший круглый год с ярмарки на ярмарку.

На углу Ярмарочного переулка и Монастырской улицы теперь стоит угловой двухэтажный дом, принадлежавший купцу Моисееву, имевшему на Новом базаре водочный склад. Теперь в этом доме помещается аптекарский магазин, а ранее помещалась лавка П.Е.Чехова и под нею винный погреб. В верхнем этаже жила семья Павла Егоровича. Будущий писатель был тогда гимназистом и очень часто, помогая отцу, торговал в этой лавке. Дом этот перестроен.

В лавку вели три неуклюжие ступени, которых теперь нет. Пол лавки понижен на целый аршин, дверь, которая вела из переулка в погреб, превращена в парадную дверь, и над входом в лавку построен балкон, которого раньше не было. Во дворе возведены новые службы. Если по Александровской улице отсчитать по направлению к воротам два окна лавки, то следующие два окна будут обозначать ту комнату, в которой семья Чеховых обедала. Спал же Антоша в комнате на втором этаже, над входом со двора.

Противоположный дом принадлежал купцу Миронову (ныне в нем молочный магазин) и в нем помещался кабак еврея Бориса Марковича или Бориски. Здесь с утра до ночи ютились целыми толпами драгили и здесь они сквернословили, не давая прохода ни одной порядочной женщине. Отсюда их нанимали амбарщики и ссыпщики на всякого рода работы.

На другом углу был дом Егора Дмитриевича Приивано (ныне магазин «Индустрия») или, как его звали в просторечии, Чекана. О был очень добродушный старичок-грек. У него на втором этаже жил одно время учитель французского языка таганрогской мужской гимназии Турнефор, о котором злые языки говорили, будто у себя на родине он был простым парикмахером. Один год Антон Павлович учился у него в гимназии Французскому языку и, кажется, успехов не имел.

На четвертом углу, обнесенном деревянным забором, помещалась деревянная будка (ныне часовая мастерская), в которой торговал лимонадом какой-то мещанин. Будучи уже студентом Антон Павлович, приехав в Таганрог, искал эту будку, чтобы по старой памяти вы пить сельтерской воды, но уже её не нашел.

Недалеко, по этой же Монастырской улице, стоит и теперь ещё дом, при надлежавший покойному И.И. Лободе. Ныне в нем живет сестра Лободы, одинокая старушка Марфа Ивановна Морозова. Покойному писателю она приходилась теткой, и он в детстве часто бегал к ней с глубочайшим уважением. Да иначе и не могло быть. Это была милая, добрая и гостеприимная старушка. Антон Павлович очень любил её.

На Монастырской улице утратилась и ещё одна достопримечательность - Алферакинский квартал ныне разбитый на отдельные участки и густо застраиваемый. В прежнем саду Алфераки стояла китайская башенка с колокольчиками, звеневшими меланхолически и как-то особенно приятно, а за высокой каменной стеной все казалось таинственным и загадочным.

На площадь, где стоит памятник Александру 1, выходила аптека Эльзингка, блестевшая в окнах огромными стеклянными шарами с разноцветными жидкостями. Теперь там банк

Антону Павловичу был памятен угол этого квартала и Монастырской улицы: там почти всегда сидела с решетом девчонка, продававшая помадной баночкой семечки (подсолнухи). Будучи ещё мелкотравчатым гимназистиком будущий писатель иногда покупал у неё на копейку семечек, а иной раз вместе с братьями или товарищам и просто грабил, запуская в решето пятерню. Девчонка начинала плакать или браниться, и гимназисты разбегались.

Можно было бы сказать, что за последнее столетие неизменным остался греческий монастырь, перед фасадом которого стоит памятник Александру 1 - всё той же неуклюжей и тяжелой архитектуры храм и все так же наклонившаяся вправо левая колокольня. В этом храме будучи гимназистом несколько лет подряд пел раннюю обедню Антон Павлович в хоре, организованном его отцом.

Кроме того, его гоняли сюда каждый год 19 ноября в день смерти Александра 1 на панихиду. Ученики мужской гимназии вместе со своим начальником обязательно присутствовали в монастыре на богослужении, а затем, уходя в монастырский двор, смотрели. Как солдатам местного гарнизона выдавалось в виде помин по чарке водки и по белому хлебу…

В те отдаленные времена хлебным пекарем был некто Карпов, пекарня которого помещалась в рядах на Новом базаре. Выпекаемые им французские булки и розанчики были сносны только одну половину недели, а вторую половину не годились ровно никуда. Происходило это оттого, что главный пекарь у него периодически запивал В те горькие дни Карпов всегда ставил в церкви свечку о скорейшем выздоровлении своего подручного, а малый, разносивший булки, заранее предупреждал: «Запасайтесь булками на завтра и на послезавтра. Афанасий Иванович уже посылал в питейный…»

Подобные извещения никого не удивляли. Вообще в те времена «гласность» была развита очень широко. В определенные дни недели в предобеденное время можно было видеть человека, который ходил из улицы в улицу, держа на плече веник на длинной палке и громким голосом выкрикивал:»В баню! В баню! В торговую баню» Это означало, что в этот день топилась баня, куда и приглашались обыватели мыться.

Старожилы, вероятно, помнят и другой образец гласности. Идет, бывало, по улице солдат и изо всех сил жарит в барабан, а рядом с ним шагает либо полицейский чин, либо статский. На неистовый грохот барабана из ворот и из калиток выскакивают обыватели и спрашивают: «Что такое? Что случилось?» - «Караспасов дом продается»,- отвечает полицейский.

Был в ходу ещё и третий род гласности, но уже тревожного характера. Если возникал пожар, то с колоколен всех церквей разносился звон - все равно, днем или ночью. Звон этот призывал обывателей к тушению пожара, потому что на тогдашнюю пожарную команду рассчитывать было трудно. В бочках вода не всегда бывала запасена и добывать её вообще было очень трудно. Пока пожарный с бочкой съездит по спуску к морю и вернется, пожар может разрастись до громадных размеров. Пожарная команда славилась только тем, что при пожарных лошадях проживал бородатый козёл, которого постоянно дразнили уличные мальчишки и который мстил за это тем, что бодался.

Заговорив о пожарах, я невольно вспомнил о недавнем пожаре, уничтожившем макаронную фабрику на Петровской улице, недалеко от здания окружного суда. На этом месте в старину был очень интересный угол квартала. Здесь был целый ряд кофеен, растянувшихся не только по улице, но и уходящих вниз по переулку. В летнее время в разгар навигации жизнь здесь била ключом. Здесь собирались моряки-иностранцы, прибывшие в Таганрог на судах всех наций. Поблизости была торговля Александра Максимовича Стороженко. Мой покойный отец рассказывал, что это был умный и предприимчивый человек, самоучкой выучившийся английскому языку и впоследствии пустивший по Азовскому морю первые два свои парохода «Александр» и «Матрена». У него в лавке собирались по преимуществу англичане, а по соседству в кофейнях представители других наций. Бывало, весь тротуар перед кофейнями в ясные дни был запружен толпами греков, турок, итальянцев, Все они в своих национальных костюмах оживленно беседовали, каждый на своем языке, производя впечатление маленького международного уголка в русском городке. Сюда Антон Павлович приходил иногда прислушиваться к иностранным наречиям.

Отсюда были видны собор и «шопа». Собор тех времен был только недавно перестроен, а «шопы» теперь уже нет и следа . Это было крытое и в высокой степени грязное здание, в котором питались бедняки. В других городах такие учреждения носят название «обжорки». Вокруг «шопы» царила особенно глубокая грязь, потому что всякого рода объедки и отбросы не вывозились, а выбрасывались тут же. От арбузных корок иной раз нельзябыло здесь пройти, чтобы не поскользнуться. Единственными санитарами этого благодатного и благовонного местечка были бродячие свиньи и собаки.

Вокруг «шопы» в сухое летнее время прямо на земле восседали торговки с большими горшками, продававшие борщ и иную горячую снедь. Случалось, что над базаром пронесется внезапный вихрь, поднимет необъятный столб пыли. Все, кого он застиг, протирают засоренные глаза, а торговки только начинают укрывать мешками свои борщи. А в борщах уже плавают и солома, и навоз, и всякая всячина. И ничего, кушали.

Правый угол Соборной площади по направлению к валу был занят различными кофейнями, харчевнями очень грязными и довольно сомнительной репутации. Здесь чаще, чем где-либо по вечерам и по ночам раздавались зловещие крики: «Караул!»

От Старого базара тянулся ряд обывательских маленьких домиков, выходивших дворами прямо на крепостной вал. Эти домики были по большей части заселены мясниками, торговавшими мясом. Поэтому в их дворах можно было часто видеть баранов телят и даже волов, которые, несмотря на существование городских боен, убивались тут же обухами топоров. Надзора за этим убоем не было никакого, а потому в летнее время из многих дворов несло отвратительной вонью. Будущему писателю случалось не раз бывать в этих местах, т.к. тут одно время проживала его тетка Федосья Яковлевна, сестра его матери. Недалеко угрюмым пятном стояло каменное здание старого острога, напоминавшее собой не то Бастилию, не то другую мрачную постройку. Когда его разобрали и снесли, на площади стало гораздо веселее.

Памятным в душе будущего писателя осталась также перестройка собора(собор сооружен в 1829 г., перестроен в 1867 г.) и переливка соборного колокола. Когда решено было сняты и спущены на землю обыкновенным способом с помощью веревки и блоков. Но когда дело дошло до самого большого колокола, то пришлось придумывать какое-нибудь особое приспособление. И его придумали. От земли и до колокольного яруса были сделаны неподвижные салазки из толстейших бревен. По ним сполз и тяжело рухнул на землю медный великан, а, рухнув, раскололся. Пришлось переливать его.

Новый колокол долго остывал в земле, а потом был извлечен оттуда и поставлен на солидные деревянные подставки. В неотделанном виде он был черен и некрасив. Устроили подвижную площадку, которую вертели вокруг колокола арестанты. На площадке стояли мастер и его помощник, держа в руках инструмент, и, передвигаясь вместе с площадкой, срезывали ленточки оболочки и обнажали ярко блестевшую желтую медь. Работа была затяжная и тянулась несколько недель. Когда мастера уходили обедать, на их место являлись уличные мальчишки и обивали висевшие внизу колокола капельки меди. Молодежь в простоте душевной думала заливать внутренность бабок колокольной медью вместо свинца, не подозревая, что медь плавится туго.

Тут же недалеко строилась на нескольких столбах временная деревянная колокольня, под крышей которой поместился медный гигант: в нем было веса 600 пудов без языка, да язык весил 25 пудов. Обыватели с гордостью утверждали, что такого огромного колокола нет ни в Ростове, ни в Мариуполе. Ни в Новочеркасске.

И вот в один летний вечер неожиданно раздались мощные басовые звуки нового колокола. Все повысыпали на улицу и слушали новые звуки с таким же наслаждением, с каким меломаны слушают оперу или симфонию. Это пробовали новый колокол.

Припоминал Антон Павлович и другой ночной звон в этот же колокол, но этот звон вызывал уже не радость, а грусть, слезы и горячие молитвы. Дело было зимой. Над Таганрогом проносилась страшная вьюга. На улицу нельзя было показать носа. Сильный пронизывающий ветер со снегом сваливал с ног. Все живое попряталось в тепло. Сквозь плотно закрытые ставни, преодолевая вой ветра, доносились звуки соборного колокола. Несколько ватаг рыбаков было застигнуто этой бурей в море на льду, и ночной звон производился для них, чтобы указать им путь к берегу. Жутко было от этого звона на душе у обывателей, но ещё горше у тех, чьи братья, отцы и мужья изнемогали и замерзали на льду.

К утру буря утихла, а к обеду пришли вести с Петрушиной косы о том, что лошади, руководясь инстинктом, привезли туда на санях 17 замерзших рыбаков. Лишь нескольких из них удалось отогреть, а остальные несчастные, успокоившись навеки, оставили после себя осиротелые семьи.

Ранее я упоминал о мсье Трилле, содержавшем в доме Третьякова казино. Учреждение это продержалось недолго. Француз, прогорев, на некоторое время исчез с горизонта, но затем вдруг неожиданно снова воскрес. На левом отлете Воронцовского спуска, если идти из города, стоит синепепельного цвета двухэтажный дом. Прогоревший, но не утративший предприимчивости Трилль ухитрился в этом доме погнаться за двумя зайцами. Пользуясь тем, что из окон дома открывается вид на море, он в верхнем этаже открыл гостиницу «Бель-вю», рассчитывая, очевидно, на путешественников, прибывающих в Таганрог по морю.

Нижний же этаж он превратил в номерные очень оригинальные бани: настроил в ряд несколько деревянных низеньких чуланчиков, отапливавшихся проведенным по трубе паром, для чего сбоку здания был установлен паровик. По другим трубам подавалась холодная и горячая вода. Верх над этими чуланчиками пустовал, и предприимчивый Трилль предполагал отдавать его под спектакли и представления. Подобная фантазия могла прийти в голову только французу.

В этих банях между прочим мылся однажды и Антон Павлович вместе с братьями и одним знакомым старичком, которому Павел Егорович поручил присмотр за детьми. Гимназисты, войдя в номер, до того заинтересовались необычайностью обстановки и массой труб и краников, что чуть было не обварили бедного старика паром, открывая то один, то другой краник. Он даже перекрестился, когда вышел из номера и почувствовал себя в безопасности. Он вздохнул полной грудью, покачал головой и проговорил: «Ну уж и дети! И чему их в гимназиях учат!»

Французу, по-видимому, и тут не повезло. Все пассажиры с пароходов почему-то проезжали мимо «Бель-вю» и предпочитали останавливаться в городе. Пришлось ликвидировать дело.

Гавань… Как это слово много говорит теперь мне, старику, вспоминающему свое детство, юность! Мы, школяры, охотились до самозабвения за орехами, лимонами и апельсинами и за эту незаконную охоту получали изрядные подзатыльники и даже внушительные порки. Бывало, сегодня отдерут милого человека, как Сидорову козу, а завтра он, глядишь, опять украдкой тянет из продырявленного мешка какой-нибудь орех или рожок. Он увлекся, а сзади подкрадывается драгаль или владелец товара грек… Дорого доставались лакомства, но зато как это было заманчиво! Поднимется по Каменной лестнице какой-нибудь забияка: вихры торчат в разные стороны после полученной «волосянки», из носа каплет кровь, а он с гордостью жует рожок, доставшийся такой дорогой ценой…

Полстолетия тому назад собственно порта в том смысле, в каком его понимают теперь, не было и в помине. Была старая Воронцовская набережная, которая тянулась вплоть до Каменной лестницы, до того места, где теперь находятся пристани Русского общества пароходства и торговли. У этих пристаней останавливались пароходы, казавшиеся тогда Голиафами, а от них вдоль вертикальных и обглоданных волнами свай устанавливались рядышком суда сравнительно небольшой вместимости.

Иностранные парусники приходили из Турции, из Греческого архипелага и даже из Италии. Можно было пройти по берегу добрую четверть версты и все читать на кормах надписи: «Агиос Николаос», «Агиос Герасимос», «Мевлуди-Багры», «Сан Антонио» и ни одной русской.

Поэтична была гавань в хорошие летние вечера. Жизнь трудовая и шумная начинает затихать. Иностранные парусники, закрепленные канатами и якорями, чуть заметно покачиваются, изредка поскрипывая снастями…

Антоша Чехов очень любил рыбную ловлю удочкой и хаживал сюда с незатейливыми принадлежностями и с жестянкой в которой хранились черви. Но это удовольствие выпадало ему на долю не очень часто: времени не было, да и родители отпускали неохотно из боязни, чтобы не утонул.

Вся территория, занятая складами, магазинами называлась в то время почему-то биржею. Об этой «бирже» ещё во времена моего детства пелась такая песня о человеке-неудачнике:

Где ты, милый, скрылся,

Где тебя искать?

На биржу свалился

Товары таскать.

И тогдашние драгали действительно умели таскать чувалы на удивление: схватит на плечи пятипудовый мешок с зерном и бежит с ним по сходне на судно так же легко, как будто несет бонбоньеру. Казалось бы, тяжелая ноша и быстрый бег должны были захватывать дыхание, а он наоборот, бежит да ещё и поругивается для собственного удовольствия. Без этой словесной придачи тогдашний драгаль был бы немыслим.

За пристанями пароходов начинались и уходили в море молы, построенные из свай. Назывались они палями и охватывали отчасти то пространство, которое отвоевано у моря теперешним портом. На этих палях тоже, бывало, сидели заядлые рыболовы, и бычки ловились здесь крупные. На так называемой Петровской стрелке, входящей ныне в состав порта, сиживал с удочкой целыми часами учитель латинского языка Александр Федорович Дьяконов. Лавливал с палей когда-то и Антон Павлович.

Там, где теперь раскинулся порт, полсотни лет тому назад был так называемый Петровский ковш, почти сплошь занесенный песком и илом. В петровские времена сюда заходили суда, а в половине 19 столетия было до того мелко, что мальчишки, засучив панталончики выше колен, бегали по морю аки по суху и били палками заплывавшую сюда рыбу. Конечно, ни о каком судоходстве в этом болоте не могло быть и речи. В этом же ковше предавались сожжению и конфискованные таможнею товары. Местность была пустынная и безлюдная, а в вечернее время далеко не безопасная. Тут же недалеко была отведена начальством площадка, на которую капитаны прибывших парусных судов должны были выгружать балласт, но они предпочитали выбрасывать его по ночам в море и платить за это штраф /25 рублей.\ по приговору мирового судьи.

Островок Черепахъа, на котором теперь по ночам мигает какой-то сигнальный огонек, тогда был просто островком и больше ничего. Судам предоставлялось натыкаться на него, сколько угодно. Впрочем тог