“Биография” “Чеховские места” “Чехов и театр” “Я и Чехов” “Книги о Чехове” “Произведения Чехова” “Карта проектов” “О сайте”


предыдущая главасодержаниеследующая глава

IX

 На берегу стояло несколько верб, 
 но тень от них падала не на землю, 
 а на воду, где пропадала даром. 

 Чехов (7, 62)

Назойливая мысль об убытках, дрянная и пошлая, если она продиктована личной корыстью, становится поэтически светлой, если она воплощает в себе бескорыстную скорбь о гибели народных богатств.

Такою скорбью в произведениях Чехова томится не только Яков. Это - неотвязная скорбь многих наиболее привлекательных персонажей чеховских пьес и новелл.

Вспомним хотя бы помещика Михаила Хрущова из "Лешего":

"Гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи... Надо быть безрассудным варваром... чтобы жечь в своей печке эту красоту, разрушать то, чего мы не можем создать... реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее" (11, 382).

Тот же монолог слово в слово повторен доктором Астровым в знаменитой пьесе "Дядя Ваня" (11, 204).

И вот другая такая же речь:

"Жалко!.. И, боже, как жалко! Оно, конечно, божья воля, не нами мир сотворен, а все-таки, братушка, жалко. Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек, глядеть, коли весь мир идет прахом? Сколько добра, господи Иисусе!.. И всему этому пропадать надо!.." (6, 252-253).

И через две страницы опять: "Пропадет все ни за грош..." (6, 257).

Эта скорбь об убытках, от которых с каждым днем все больше скудеет и разоряется мир, выраженная в рассказе "Свирель" певучим, лирическим голосом пастуха Луки Бедного, слышится и в четвертом произведении Чехова - "Счастье", написанном в тот же период.

"Так и пропадает добро задаром, без всякой пользы, как полова или овечий помет! - сокрушается в этом рассказе безымянный старик пастух. - А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило, да не видит его ни одна душа!" (6, 166).

Здесь, в подтексте, опять-таки юмор, мягкая насмешка над тем, кто оплакивает убыточность мира, но не удивительно ли, что эти слова: "пропадает даром", "пропадает напрасно", "гибнет понапрасно", "гибнет бессмысленно", "зря" - стали с годами все чаще встречаться в тех чеховских рассказах и письмах, где он уже без всякой улыбки выражает не чужие, а свои собственные, подлинные мысли и чувства.

"Человек-то ведь здесь стоящий, - читаем в его письмах "Из Сибири", - сердце у него мягкое... Золото, а не человек, но, гляди, пропадает ни за грош, без всякой пользы, как муха или, скажем, комар..." (10, 355).

Эту скорбь об убыточности неразумно устроенной жизни выражают у Чехова не только его персонажи, наиболее поэтичные и чистые духом, - эту скорбь не раз выражает он сам при всяком столкновении с действительностью.

Посетив, например, родной Таганрог, он подмечает такие же "убытки" и там: в этом городе, пишет он Лейкину, "все музыкальны, одарены фантазией и остроумием, нервны, чувствительны, но все это пропадает даром" (13, 303).

Увещевая своего брата Александра, он и к нему применяет ту же свою неизменную формулу:

"Из тебя вышел бы художник полезнейший... Эх! Пропадает даром материал!" (13, 48).

И в письме к Суворину перед поездкой на Сахалин о том же:

"...мы сгноили в тюрьмах миллионы* людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст... развращали, размножали преступников" (15, 30).

* (Курсив Чехова. - К. Ч.)

За всеми этими чеховскими "пропадает даром", "гибнет зря" - а их у него великое множество - постоянно слышится горький рефрен Луки Бедного: "Жалко! И, боже, как жалко!"

Особенно жалко бывает, когда "зря", "понапрасно", "даром" растрачивается душа человеческая, пропадает, "как полова или овечий помет".

В рассказе "В родном углу" читаем:

"Она молода, изящна, любит жизнь; она кончила в институте, выучилась говорить на трех языках, много читала, путешествовала с отцом, - но неужели все это только для того, чтобы, в конце концов, поселиться в глухой степной усадьбе и изо дня в день, от нечего делать, ходить из сада в поле, из поля в сад и потом сидеть дома и слушать, как дышит дедушка..." (9, 235).

И то же самое в "Рассказе неизвестного человека":

"Даже ненужные вещи собирают теперь по дворам и продают их с благотворительною целью, - рассуждает герой рассказа, - и битое стекло считается хорошим товаром, но такая драгоценность, такая редкость, как любовь изящной, молодой, неглупой и порядочной женщины, пропадает совершенно даром" (8, 207).

То страшное разорение души, те убытки, которые доводят ее до полного обнищания и краха, Чехов прослеживал этап за этапом в рассказах "Ионыч", "Учитель словесности", "В родном углу", "На подводе", "Палата № 6" и во многих других.

И разве не замечательно, что к каждому из этих рассказов можно было бы поставить эпиграфом горькое восклицание все того же злополучного Якова:

"Какие убытки! Какие страшные убытки!"

И вот спрашивается: как же понять тот изумительный факт, что свою заветную, выстраданную, любимую мысль Чехов влагает в уста одному из самых отталкивающих своих персонажей, моральному калеке, отщепенцу от всего человеческого?

Причины, как мне кажется, ясны. Мало-помалу мы узнаем из рассказа, что у этого мрачного Якова, который на первых порах показался нам чудовищем грубости, незаурядный талант скрипача. Даровитый музыкант-самородок, он своими импровизациями на плохонькой скрипке чудесно выражает все лучшее, что есть в его многогрешной душе.

Талантливость для Чехова не какое-нибудь побочное качество, но главная суть человека. В понятие талантливости для него входили всегда и душевная чистота, и бескорыстие, и широта, и возвышенность мыслей. Поэтому силой своего искусства он заставляет читателей не то что полюбить одичалого Якова, но с глубоким участием отнестись к его трагически искалеченной личности и всем своим существом ощутить, что это недюжинный, большой человек, который в своих размышлениях о жизни поднимается до широко обобщенных идей о гибельности "порядка вещей", основанного на злобе и лжи.

"От жизни человеку - убыток, - философствует Яков, - а от смерти - польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой страшный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы" (8, 343).

Яков не просто наделен музыкальным талантом, он - композитор, обладающий драгоценной способностью выражать те глубокие чувства и мысли, для которых у него не было слов.

Об этом ясно говорится у Чехова:

"Яков вышел из избы и сел у порога, прижимая к груди скрипку. Думая о пропащей, убыточной жизни, он заиграл, сам не зная что, но вышло жалобно и трогательно, и слезы потекли у него по щекам. И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка" (8, 343).

Песнь эта не "пропала зря". Ее услышал другой музыкант, "испуганное, недоумевающее выражение на его лице мало-помалу сменилось скорбным и страдальческим, он закатил глаза, как бы испытывая мучительный восторг", - и когда впоследствии этот музыкант повторял ту мелодию, которую создал Яков, слушатели, по словам Чехова, плакали (8, 344).

Значит, импровизация действительно была такова, что могла внушить своим слушателям "мучительный восторг", потрясти их до слез. Уже одним этим писатель сигнализирует нам, что Яков был человеком недюжинным и что мысли его о "пропащей убыточной жизни" были так трогательны, широки, вдохновенны, что, в оплощенные в музыке, жгли и терзали сердца.

Вот почему скорбь Якова Иванова о тяжелой убыточности человеконенавистнического порядка вещей сливается с тоской самого Чехова: под отталкивающим обличьем тупого насильника Чехову удалось разглядеть светлый, мятущийся, жаждущий справедливости и правды талант.

Здесь один из тысячи примеров того, до каких сложных концепций доходил в своих произведениях Чехов при обрисовке того или иного характера и как смело разрушал он привычные, убого элементарные схемы, делящие людей на злодеев и праведников.

Праведник или злодей этот Яков? Не то и не другое! И то и другое.

В рассказе очень живо ощущаются те злые влияния, которые изуродовали психику Якова. Человек загнан в узкую щель своего городка, он опутан нищетой и суевериями, и стоит ему выйти на улицу, как его начинает преследовать дикая свора мальчишек, символизирующих в рассказе ту звериную злобу, которая свирепствует во всем городке.

Какой страшной машиной для изувечения человеческих душ была, значит, тогдашняя русская жизнь, если ей удалось из такого большого таланта, наделенного великодушным стремлением к общенародному счастью, сделать палача своих близких.

Из всех убытков, которые в рассказе перечисляются Яковом, самый тяжелый убыток - он сам: мог бы стать поборником правды и разума, а превратился в отупелого изверга. Чтобы читателям стало окончательно ясно, среди каких беспощадных людских отношений создался его мрачный характер, Чехов выводит на одно мгновение местного фельдшера, пьяного и растленного выродка, который обращается со своими пациентами так:

"- Что ж? Старушка, пожила, слава богу... Сколько ей?

- Да без года семьдесят, Максим Николаич.

- Что ж? Пожила старушка. Пора и честь знать... Ступай, ступай... Нечего тень наводить... Поговори мне еще! Ддубина!" (8, 338-339).

Удушливый, мучительный быт. Грубость, удесятеренная глупостью. Но если во всем виновата среда, если это она оскотинила такое благородное сердце, значит, стоит среде стать иною - и с Якова Иванова, да и со всех прочих российских Ивановых, сойдет, как шелуха, вся их дикость и под шелухой обнаружится то прекрасное, поэтичное, светлое, что глубоко под спудом таится даже в этом угрюмом насильнике. Обнаружится, что его "угрюмство" почти все наносное, что самая суть его личности - могучая талантливость и неутолимая жажда другой, более человечной и "правильной" жизни.

 Прости угрюмство. Разве это 
 Сокрытый двигатель его? 
 
Блок

Как бы скудно ни сказались в Якове эти присущие всему народу черты, они внятно свидетельствуют, что есть в народе "сокрытые двигатели", которые - дай только срок! - сокрушат поработившую их злую действительность. Чехов знал, что это непременно случится, ибо привык воспринимать все явления жизни в их исторической перспективе, в проекции, недаром герои его пьес и рассказов - особенно тех, что написаны к концу его жизни, - так часто говорят о нашем будущем как о неминуемом счастье.

Поэтому дико было бы называть "стонами безнадежной тоски" те произведения Чехова, в которых он изображает этап за этапом обнищание человеческих душ, этот самый тяжелый "убыток" из всех, какие только бывают на свете. И "Скрипка Ротшильда" при всей своей горькой тональности тоже есть произведение боевое, порожденное не унынием, но гневом.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Яндекс.МетрикаРейтинг@Mail.ru
© Злыгостева Надежда Анатольевна - подборка материалов, оформление; Злыгостев Алексей Сергеевич - разработка ПО 2001–2014
При копировании материалов проекта активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://apchekhov.ru "APChekhov.ru: Антон Павлович Чехов"