“Биография” “Чеховские места” “Чехов и театр” “Я и Чехов” “Книги о Чехове” “Произведения Чехова” “Карта проектов” “О сайте”


предыдущая главасодержаниеследующая глава

XVIII

О смерти Чехова я узнал на чужбине, в Лондоне, и до сих пор помню узор той чугунной решетки вокруг какого-то летнего скверика, у которой я проплакал всю ночь с таким чувством сиротства и тоски, какого я больше никогда не испытывал за все восемьдесят пять лет моей жизни.

Главное, здесь, на чужбине, не с кем было поделиться тоской. В газете "Дэйли кроникл" телеграмма о его кончине - полторы или две строки самого мелкого шрифта. Ни одному из тех немногих обитателей Лондона, с которыми я встречался в ту пору, не было известно его имя, да и у себя на родине, хотя он и умер знаменитым писателем, он все еще оставался незнакомцем. Передовая молодежь той поры не понимала, не ценила его, у нее были другие кумиры.

И позже, читая газетно-журнальные отзывы о его пьесах, повестях и рассказах, я всякий раз убеждался, что его личность и творчество остаются недоступны его критикам. Кто только не занимался тогда искажением его идейного облика! А новое племя газетно-журальных зоилов продолжало, по примеру отцов, сокрушаться, что вся "ущербная" поэзия Чехова порождена будто бы "болезненной вялостью его безвольной и немощной психики".

Всякую тогдашнюю статью или книгу, посвященную Чехову, я почему-то воспринимал как обиду, нанесенную мне. Чем это объяснить, не могу догадаться. Мало ли несправедливых суждений о любимых писателях мне случалось читать в нашей критике! Писарев - о Пушкине, Варфоломей Зайцев - о Лермонтове, Антонович - о Тургеневе, Михайловский - о Лескове, Щедрин - о Полонском высказывали такие суждения, которые казались мне вопиюще неверными. Но ни одно из этих неверных суждений не внушало мне резко враждебного чувства к тому, кто высказывал их. Другое дело - кривотолки о Чехове. Я почему-то ощущал их как оскорбительную, невыносимую ложь, которую необходимо сейчас же разоблачить, осудить и пресечь. У меня до сих пор сохраняется пожелтелая страница древней "Нивы", где я неумело, но четко опровергал укоренившиеся заблуждения о нем.

"Те, - говорил я в статье, - кто сентиментально твердят до сих пор о какой-то чеховской расслабленности, вялости, женственности, ничего не понимают в искусстве, ибо каждое творение Чехова так мускулисто, так энергично по своим краскам и образам, что является отрицанием дряблости"*.

* ("Нива", 1915, № 50.)

И такой же скороговоркой торопился сказать наперекор ходячим суждениям о нем:

"Чехов гармоничен, как Пушкин, все у него (в его творчестве. - К. Ч.) соразмерно и стройно: ни судорог, ни гримас, ни надрывов. Гениальная простота его стиля до сих пор не оценена по достоинству. Нужна была великая воля и мужественность ясной и несуетливой души, чтобы выработать такой стальной лаконический стиль".

Это было больше полувека назад.

Я и не предвидел тогда, что близится время, когда произведениям Чехова суждено будет подвергнуться новым нападкам новых ожесточенных врагов. Нападки эти, как и в восьмидесятых годах, имели характер облавы. За дело изничтожения Чехова взялась группа литературоведов и критиков, которые впоследствии получили нелестное прозвище "вульгарных социологов", но тогда, в двадцатых - тридцатых годах, господствовали в журналах и вузах как всесильные диктаторы критической мысли.

То и дело приписывая Чехову мнения и высказывания его персонажей, эти критики без труда доказали, что Чехов - жалкий реакционный писатель, с буржуазной душой и умеренно либеральными взглядами. Когда журналом "Огонек" было выпущено Собрание сочинений А. П. Чехова, в одном из приложенных к изданию критических очерков было напечатано следующее:

"Читатель, таким образом, видит, что мечты Чехова - довольно мизерные, совершенно буржуазные, типично либеральные, астровско-шингаревские. Теперь нам понятно, почему не лежала душа Чехова ни к одному из крыльев (!) мелкого товаропроизводителя, так или иначе боровшихся против господствовавших отношений..."*

* (Ив. Теодорович. Чехов и крестьянство. См. А. П. Чехов. Полн. собр. соч., т. VIII, М.-Л., 1931, стр. 29.)

В каждом слове этой доктринерской статьи чувствовалось, что написавший ее самодовольный педант считает себя проницательнее, умнее, честнее, талантливее, благороднее автора "Сахалина", "Мужиков", "Моей жизни", "В овраге", "Ионыча" и смотрит на него сверху вниз, как на недоросля, который по своему недомыслию не понял чего-то такого, что отлично понятно ему, этому литературному карлику.

Третировать Чехова в таком презрительном тоне было принято среди "вульгаристов" двадцатых-тридцатых годов. Без "крыльев товаропроизводителя" они никак не могли обойтись, причем оказывалось, что эти малограмотные крылья обладали волшебной способностью бороться за народное благо, и боролись куда энергичнее, чем "довольно мизерный" и "совершенно буржуазный" писатель Антон Павлович Чехов.

Другая статья, приложенная к тому же собранию его сочинений, написана влиятельнейшим из тогдашних литературоведов и критиков, профессором В. М. Фриче. Этот ученый, гораздо более солидный и знающий, чем его залихватский коллега, по какой-то странной рассеянности забыл хотя бы мимоходом сказать о гениальной поэтике Чехова и даже не заметил ее. Всю свою большую статью он посвятил суду и следствию над политическими воззрениями Чехова и вынес ему такой малограмотный, но строгий приговор:

"В русской литературе восьмидесятых и девяностых годов Чехов представляет, таким образом, интеллигенцию мещанства, мещанскую интеллигенцию, пережившую идейно-психологическую эволюцию, эволюцию от подчинения идеологии периода распада дворянско-помещичьего уклада в сторону приспособления к рождавшемуся из хаоса этого распада буржуазному строю жизни" и т. д., и т. д., и т. д.*

* (В. М. Фриче. Вступительный очерк к Собранию сочинений А. П. Чехова, т. I, M. -Л., 1929. Характерны в этом отрывке не замеченные автором рифмы: "распада" и "уклада", а также недопустимое грамматиком выражение "уклад в сторону приспособления", И такие косноязычные считали себя вправе судить об одном из величайших стилистов России!)

Это - рассуждение глухонемого о музыке, слепого - о живописи, евнуха - о страстной любви. И никто не надоумил велемудрого критика, что, говоря о художнике, он должен хотя бы для приличия сказать несколько слов о методах его искусства, о его мастерстве. Вся эта литературная школа считала себя выше таких пустяков, как эстетика.

Вместо того чтобы хотя бы впопыхах отозваться об очаровании новаторской поэзии Чехова, вульгарист предпочел ошарашить читателя сенсационным открытием, будто в купце-толстосуме Лопахине Чехов "до известной степени" (!) вывел себя самого (!!!).

Приведя "победный клич" Ермолая Лопахина: "Вишневый сад теперь мой. Мой! (Хохочет.) Боже мой, господи, вишневый сад мой!" - Фриче злорадно оповещает читателя:

"То победный клич самого Чехова (!), внука крепостного, разночинца, завоевавшего вишневый сад барской (!) литературы"*.

* (В. М. Фриче. Вступительный очерк к Собранию сочинений А. П. Чехова, т. I, M.-Л., 1929.)

Теперь это кажется забавной пародией, но тогда самая возможность такого безграмотного и наглого глумления над Чеховым считалась в порядке вещей. И опять-таки: сейчас я никак не могу объяснить, отчего это глумление так болезненно уязвило меня. Сколько на своем долгом веку я читал пристрастно сердитых статей о Некрасове, о Фете, о "Двенадцати" Блока, но ни одна не причиняла мне столько страданий, как эти выпады Теодоровича, Фриче и других вульгаристов против недоступной их разумению поэзии Чехова.

С горечью сознавая всю скудость своих писательских сил, я тогда же, в самом начале тридцатых годов, поставил перед собою задачу в противовес вульгаристам прославить при помощи неопровержимо убедительных фактов его величавую личность и его вдохновенное творчество. Эту задачу я попытался выполнить раньше всего в очерке "Чехов", который и помещен в этой книжке в качестве ее первых глав.

Написав этот очерк, посвященный биографии писателя, я тотчас же принялся за другой, на этот раз о его мастерстве. Мне хотелось дать самый подробный анализ его многосложного стиля. Но тут обнаружилось, что многие страницы моей новой работы стали нынче совершенно ненадобны: покуда я писал о непризнаваемом Чехове, для нового поколения читателей он стал одним из самых любимых и почитаемых автором. Его гениальность сделалась непререкаемым фактом. Даже бесчисленные "человеки в футлярах" и те догадались теперь, что он забронирован от всякой хулы.

Доказывать современным читателям величие Чехова - значит ломиться в открытую дверь. Начисто забылось назойливое брюзжание Михайловского, злое улюлюканье Протопопова, Арсения Введенского, Евгения Соловьева, Петра Перцова, Николая Русанова и многих других, преследовавших Чехова до самой могилы. Скудоумные домыслы Теодоровичей, Лялевичей рассеялись дымом, словно их никогда не бывало.

Новый советский читатель даже не подозревает о том, что Чехову приходилось работать в таком окружении врагов. На нового читателя широким потоком хлынули восторженные книги о Чехове - диссертации, монографии, очерки, мемуары, исследования, свидетельствующие, что великий художник наконец-то оценен по заслугам.

Не только изучено все его творчество в целом, не только создана драгоценная монументальная книга Н. И. Гитович "Летопись жизни и творчества А. П. Чехова" (1955), любовно и вдумчиво прослеживающая изо дня в день всю жизнь его от колыбели до гроба, но создана целая библиотека исследований о его связях с теми или иными идеями, с теми или иными людьми, с теми или иными местами и т. д. "Чехов и Горький", "Чехов на Сахалине", "Чехов и Таганрог", "Чехов и Москва", "Ялта в жизни и творчестве Чехова", "Чехов и Короленко", "Чехов и Плещеев", "Чехов и Бунин", "Чехов и Мейерхольд", "Чехов и Куприн", "Чехов и Чайковский", "Чехов и музыка", "Чехов и наука", "Чехов и религия", "Чехов и дети", "Чехов и женщины" и т. д., и т. д., и т. д.*

* (В. Романенко. Чехов и наука. Харьков, 1962. В. М. Теплинский и Б. Н. Бурятов. Чехов на Сахалине. Южно-Сахалинск, 1957. С. Балабанович, Чехов и Чайковский, М., 1962. Чехов и Куприн. Чехов и Бунин. Чехов и Мейерхольд - статьи и публикации И. В. Корецкой, А. К. Бабореко, Э. А. Полоцкой, Н. И. Гитович см. в томе 68 "Литературного наследства", 1960. "Чехов и женщины" - солидная диссертация молодой и талантливой бельгийской исследовательницы Г. де Соэп (Soep). )

Неутолим и горяч интерес к каждому моменту жизни Чехова, к каждой местности, которую он посещал, к каждому большому человеку, с которым привелось ему сталкиваться.

Начиная с двадцатых годов Чехов мало-помалу приобрел и за рубежом - на пяти континентах - такую же славу великого классика. Хотя в каждой стране его имя пишется по-разному - то Cehov, то Tschechov, то Tchehoff, то Chekov, то Chekhoff, - всюду, и в Мельбурне, и в Сантьяго, и в Стокгольме, и в Кейптауне, и в Париже, и в Лондоне, это имя окружено ореолом величия.

Как и всякий критик (если только он не ремесленник), я брался за перо лишь тогда, когда меня увлекала потребность высказать свое, непременно свое, нешаблонное, свежее слово о тех или иных произведениях искусства, о художниках, которые создали их.

Поэтому я сильно сократил свою рукопись и оставил в ней только такие страницы, которые, я надеюсь, еще не совсем состарились и до сих пор избежали невеселой судьбы - очутиться в колоссальном архиве общераспространенных шаблонов.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Яндекс.МетрикаРейтинг@Mail.ru
© Злыгостева Надежда Анатольевна - подборка материалов, оформление; Злыгостев Алексей Сергеевич - разработка ПО 2001–2014
При копировании материалов проекта активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://apchekhov.ru "APChekhov.ru: Антон Павлович Чехов"