“Биография” “Чеховские места” “Чехов и театр” “Я и Чехов” “Книги о Чехове” “Произведения Чехова” “Карта проектов” “О сайте”


предыдущая главасодержаниеследующая глава

«ЛУЧШЕ СДЕЛАТЬ НЕ УМЕЮ...»

В журналах и в самом деле давно уже не было столь созерцательных и столь полемичных по отношению к господствующему художественному вкусу повестей, как «Степь». Чехов так и написал: «...давно уж в толстых журналах не было таких повестей...» Как давно? Со времен Гоголя? С пушкинских, с незапамятных времен?

Меньше всего думая о том, чтобы угодить читателю, Чехов очень заботился об исторических истоках своего повествования, о своей литературной родословной, проще говоря - о традиции.

Первые читатели и критики «Степи» не нашли в ней ничего увлекательного, ничего интересного для себя: шли своей медлительной чередой пространные описания природы, отмеченные, правда, своеобразной лирикой и какой-то задумчивой печалью, но бессюжетные, бедные содержанием («...как хорошо ни описывайте природу, все-таки это будет только описание», - заметил один из критиков, ценивший, подобно большинству, повествование с острым сюжетом и тем, что тогда называли «идеей»).

Странно было и то, что до последних страниц этой объемистой повести ничего, в сущности, не случалось: мальчик уезжал из одного города и по степной дороге без особенных приключений благополучно приезжал в другой. В конце не было привычного «продолжение следует». Fini. Никто в те времена не отнес бы «Степь» к числу значительных литературных явлений, тем более - к числу литературных памятников, никто не думал, что повесть не канет в Лету, что ее поэтический замысел будет постепенно проясняться, приобретая со временем истинную ценность и смысл. Напротив: Ф. Д. Батюшков предсказывал, что подобное путешествие в нашей литературе едва ли кто-нибудь еще раз решится совершить. Более всего смущала современников жанровая неопределенность повести, мало похожей на семейную хронику, на «историю детства» в духе С. Т. Аксакова или Л. Н. Толстого. А. И. Эртель писал Чехову 25 марта 1893 года: «...я долго не знал, а потому и не ценил Вас как писателя. Первое прочитал - «Степь», но несоразмерное нагромождение описаний, - правда, в отдельности очень тонких,- меня утомило и не заинтересовало Вами».

Иными словами, Эртель принял Чехова после Сахалина, с появлением «Палаты № 6»; раннее же чеховское творчество- все, что было до «Степи», - оставалось неизвестным ему, как большинству тогдашних критиков и читателей. «Степь», как то же большинство, он воспринял как повесть описательную, то есть бессодержательную: роман действительно «все поглотил», время описательной прозы, казалось, прошло навсегда. И какой бы поэтичностью, каким бы художественным совершенством она ни отличалась, даже люди со вкусом, даже серьезные прозаики - Эртель! - оставались равнодушными к ней.

«В этом рассказе поразительное сочетание полной бессодержательности сюжета с необыкновенно тонкой отделкой мелких, как бы на лету схваченных описаний природы. Вся фабула сводится к тому, что священник с мальчиком целый день едут по степи из губернского города и перед ними мелькают, одно за другим, встречные, случайные впечатления. Все эти впечатления, порознь взятые, переданы мастерски. Но беда именно в том, что они совершенно случайны... И единственная нить, связывающая эти разрозненные встречи на пути, придающая им цельность, - это степь, бесконечная, разнообразная и пустынная. Быть может, в этом скрывается философская мысль - представление о самой жизни как о чем-то бессодержательном, как о бесцельном ряде случайных встреч и мелких событий, нанизывающихся одно на другое, без внутренней связи...» (Головин К. Ф. Русский роман и русское общество. СПб., 1897 С. 456).

Как ясно, как трезво понимал свое время Чехов, предвидевший, что повесть не будет понята ни критикой («странная она какая-то», - сказано в письме к И. Л. Леонтьеву-Щеглову 22 января 1888 г.), ни широкой публикой, воспитанной на чтении более занимательном и злободневном - таком, например, какое поставлял тот же Г. А. Мачтет: «Среда, к которой мы принадлежим, - среда цивилизации и культуры... очаг науки... значит, прогресса, значит, счастья человечества... Жить и работать в ней и для нее - значит жить и работать для всех... Конечно, не тунеядствовать, а работать честно, помня, что мы - пионеры прогресса, что наша обязанность - не успокаиваться на добытом...» (Русская мысль. 1887. № 6. С. 34).

Пусть во всем этом тексте не было ни одного живого слова, во всем романе - ни единой свежей метафоры, неожиданного сюжетного поворота или незнакомого лица - неважно: все было «по правилам», все угождало читательскому вкусу, не слишком требовательному и разборчивому, приученному к бескрасочной, черно-белой риторике журнального романа...

Всего удивительнее в сопутствующих «Степи» чеховских письмах - безошибочность и точность предвидений и предсказаний. Разговоров о повести в самом деле было много, она, как заметил Ф. Д. Батюшков, «не радовала душу своим содержанием», и, по-видимому, не один только Лейкин, привыкший писать и читать одно лишь короткое, не сумел осилить ее до конца. Н. К. Михайловский заметил, что сама талантливость автора явилась в данном случае источником «неприятного утомления: идешь по этой степи, и кажется, конца ей нет...» (Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи М 1957. С. 600).

Были, разумеется, благожелательные, в письмах А. Н. Плещеева - восторженные отзывы, но во всех отзывах, от самых восторженных до самых резких, сквозило недоумение: за мастерством и яркой талантливостью не угадывалось никакой «общей идеи», столь откровенно и наивно выражавшейся, например, в романах Шеллера-Михайлова (да и вообще во всех тогдашних «злободневных» журнальных романах), ни цели, ни художественной цельности (т. е. тривиальной сюжетной последовательности - от завязки через кульминацию к финалу). «Степь» состояла из отдельных зарисовок, из подчеркнуто разрозненных отрывков, как будто Чехов порывал все связи с традиционным повествованием в попытке создать нечто совершенно необычное, для чего в лексиконе журнальной критики не было определений и слов. Промелькнуло было словечко «пантеизм», вызвавшее ироническое замечание Чехова, но в самом понятии «пантеизм» не только не было решительно ничего современного, объясняющего «Степь»; напротив, оно напоминало о каких-то доисторических временах, о первоначальном («синкретическом») художественном сознании.

И едва ли кто-либо решится утверждать, что в наши дни недоумения, возникшие в старой русской критике в связи со «Степью», развеяны окончательно и вполне. Скорее наоборот - они повторяются вновь и вновь в наукообразной, терминологически обновленной форме.

Один из самых ранних отзывов принадлежал Л. Е. Оболенскому: «...многим не ясна и общая идея рассказа Чехова... А между тем, такая идея, мне кажется, была несомненно: Чехов, по-видимому, хотел изобразить величественное, покойно-беспредельное лоно степи, изредка пробуждающееся могучею грозою, а на этом лоне - мелкие, крохотные человеческие поползновеньица, страсть наживы, взаимное холопство и заискивание, мелкая борьба хищника-человека... начиная от... подводчиков, этих бессознательных рабочих муравьев... и кончая бесстрастно застывшим в сознании своей орлиной непобедимости Варламовым» (А. П. Чехов. Сборник историко-литературных статей / Сост. В. Н. Покровский. М., 1907. С. 804).

Он варьировался и возобновлялся во множестве исследований - и до сих пор является общепринятым: «Богач Варламов - главный герой повести и ее сюжетный центр. Моисей Моисеевич, брат его, сжегший деньги, графиня Драницкая - все живут Варламовым и движутся вокруг него» (Шкловский В. Заметки о прозе русских классиков М., 1953. С. 297).

Или в более сложном варианте: «Степь томится и тоскует, грезит о богатырях, которые некогда бродили по ее просторам и были ей под стать и которых нет сейчас больше. Сейчас по степи «кружит» другой богатырь - богач Варламов, олицетворение деловой сухости и загадочной денежной власти, перед мощью которой склоняются все: и купец, и священник, и объездчик и даже богатая и красивая графиня Драницкая» (Вялый Г. А. Чехов // История русской литературы. Т. 9. Кн 2 Л., 1956. С. 368).

Или же, наконец: «Вот как отвечала действительность на тоскующий призыв степи: певца! певца! Вот какие «певцы» хозяйничали и властвовали над степью - сухие, деловые, вечно занятые, равнодушные люди. Что им степь, красота! Варламов продаст и перепродаст степь не задумываясь, с той же легкостью, с какою впоследствии купец Лопахин начнет вырубать чудесный вишневый сад «под дачи»...» (Паперный 3. Чехов. М., 1960. С. 76)

Со «Степью» Чехов связывал, быть может, серьезнейшие в своей жизни надежды и ожидания. Появление и тем более успех повести в столь заметном журнале, как «Северный вестник», меняло судьбу: кончалась полоса «переломных» лет, наступал переход от раннего, отмеченного множеством несовершенств «осколочного» творчества Антоши Чехонте к драматургии и прозе А. Чехова. «Удалась она или нет, не знаю, но во всяком случае она мой шедевр, лучше сделать не умею»,- писал он А. С. Лазареву-Грузинскому, не допуская и мысли о неудаче: «...начну спускаться по наклонной плоскости» (4 февраля 1888 г).

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Яндекс.МетрикаРейтинг@Mail.ru
© Злыгостева Надежда Анатольевна - подборка материалов, оформление; Злыгостев Алексей Сергеевич - разработка ПО 2001–2014
При копировании материалов проекта активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://apchekhov.ru "APChekhov.ru: Антон Павлович Чехов"