“Биография” “Чеховские места” “Чехов и театр” “Я и Чехов” “Книги о Чехове” “Произведения Чехова” “Карта проектов” “О сайте”


Мы тоже задумывались о ремонте - обратились сюда: remontdizaynspb.ru! Ремонт квартиры за 30 дней!
предыдущая главасодержаниеследующая глава

III

Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем "проклятой расейской действительностью", - он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.

Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа "В овраге" Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:

"Читал я мужикам "В овраге". Если бы вы видели как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними"*.

* ("М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи, высказывания", М. 1951. (Курсив мой. - К. Ч.))

Это свое соучастие в чеховском плаче Горький отмечал тогда не раз.

"Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними", - писал он Чехову еще в первом письме*.

* (Там же. (Курсив мой. - К. Ч.) )

И снова через несколько лет:

"На днях смотрел "Дядю Ваню", смотрел и - плакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный"*.

* (Там же. (Курсив мой. - К. Ч.) )

Горький любил "Дядю Ваню", ходил смотреть его несколько раз и после тридцать девятого его представления сообщил Чехову в письме из Нижнего Новгорода:

плакала публика и актеры"*.

* ("М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи, высказывания", М. 1951. (Курсив мой. - К. Ч.))

Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них ежедневной привычкой, вместе со зрителями не могут удержаться от слез!

И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! И главное (повторяю) - какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!

Ибо то, что многие - главным образом реакционные - критики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, "человеков в футляре" и др.

Словом, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.

Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.

Сколько мудрейших безуспешно пытались "жизнь полюбить больше, чем смысл ее", - полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что "пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки", это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного "порядка вещей". А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, "нутром и чревом" отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.

 Превозмогая обожанье, 
 Я наблюдал, боготворя...

"Так, знаешь, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку..." (13, 135), "То есть душу можно отдать нечистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы..." (14, 129), "Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!" (13, 134).

И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, чем, например, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, Тургенев, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, и, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.

"Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно" (15, 443).

"В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава" (15, 344).

"Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу..." (17, 238).

Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, есть, в сущности, любовные письма.

"Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились... Каждый день родятся миллиарды существ" (14, 355).

Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:

"Природа удивительна до бешенства и отчаяния... Подлец я за то, что не умею рисовать..." (14, 140).

"Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг" (16, 361).

"Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания" (16, 146).

"Да, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно... У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна" (15, 375).

И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:

"Погода сволочная... Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски" (13, 226), "Небо глупо как пробка..." (13, 211).

Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.

Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувство - жадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:

Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, и в поле, и в море - всюду, куда хватало мое воображение" (8, 218).

Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена. "И в самом деле мне теперь так сильно хочется всякой всячины, - писал он, например, Суворину в 1894 году, - как будто наступили заговены. Так бы, кажется, все съел: и заграницу, и хороший роман... И какая-то сила, точно предчувствие, торопит, чтобы я спешил..." (16, 155-156). "Мне хочется жить, и куда-то тянет меня какая-то сила. Надо бы в Испанию и в Африку" (16, 152).

Позднее, в 1900 году, уже скованный смертельной болезнью, он говорил молодому писателю:

"Я бы на Вашем месте в Индию укатил, черт знает куда, я бы еще два факультета прошел" (18, 324).

И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу "Много ли человеку земли нужно?", где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.

"Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку... - писал он в "Крыжовнике". - Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа" (9, 269).

Ибо "солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды" (8, 226).

Как издевался он над теми писателями, которые, домоседствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налево - девки стучат бутылками пива по столу. И, в конце концов, писатель начинает смотреть на все "с точки зрения меблированных комнат" и пишет уже "только о немке, о девках, о грязных салфетках" (7, 501).

Сам Чехов уже к тридцатилетнему возрасту побывал и во Владивостоке, и в Гонконге, и на Цейлоне, и в Сингапуре, и в Индии, и в Архипелаге, и в Стамбуле и еще не успел отдохнуть после этой поездки, как уже отправился в Вену, в Венецию, в Рим, в Неаполь, в Монте-Карло, в Париж.

"Ахнуть не успел, как уже невидимая сила опять влечет меня в таинственную даль" (15, 169).

Стоило ему просидеть хоть полгода на месте, и письма его наполнялись мечтами о новой дороге.

"Душа моя просится вширь и ввысь..." (15, 391).

"Мне ужасно, ужасно хочется парохода и вообще воли" (15, 386).

"Кажется, что если я в этом году не понюхаю палубы, то возненавижу свою усадьбу" (15, 390).

И при этом тысячи планов:

"У меня был Л[ев] Л[ьвович] Толстой, и мы сговорились ехать вместе в Америку" (16, 17).

"Все жду Ковалевского, поедем вместе в Африку" (17, 189).

"Поехал бы и на Принцевы острова, и в Константинополь, и опять в Индию, и на Сахалин" (15, 385-386).

"Я бы с удовольствием двинул теперь к северному полюсу, куда-нибудь на Новую Землю, на Шпицберген" (19, 259).

Со свойственной ему энергичной экспрессией описывал он те наслаждения, которые дает ему скитальчество:

"Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей... Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно" (15, 120-121).

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Яндекс.МетрикаРейтинг@Mail.ru
© Злыгостева Надежда Анатольевна - подборка материалов, оформление; Злыгостев Алексей Сергеевич - разработка ПО 2001–2014
При копировании материалов проекта активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://apchekhov.ru "APChekhov.ru: Антон Павлович Чехов"