“Биография” “Чеховские места” “Чехов и театр” “Я и Чехов” “Книги о Чехове” “Произведения Чехова” “Карта проектов” “О сайте”


предыдущая главасодержаниеследующая глава

II

Страстная любовь к многолюдству сохранилась у Чехова до конца его дней. Уже в последней стадии чахотки, когда, "полуразрушенный, полужилец могилы", он приехал на короткое время в Москву, к нему на квартиру стало стекаться так много народу, что с утра до ночи у него не было минуты свободной. "У него непременно в течение дня кто-нибудь бывал", - вспоминает Вл. Ив. Немирович-Данченко и тут же отмечает невероятную странность: "Это его почти не утомляло, во всяком случае, он охотно мирился со своим утомлением". Если даже тогда, когда туберкулез окончательно подточил его силы, он "почти не утомлялся" от этой нескончаемой вереницы гостей, которые, сменяя друг друга, каждый день с утра до вечера приходили к нему со своими докуками, то что же сказать о его юных годах, когда он с жадностью нестерпимого голода набрасывался на новых и новых людей, обнаруживая при этом такую общительность, какой, кажется, не бывало ни у одного человека.

Необыкновенно скорый на знакомства и дружбы, он в первые же годы своей жизни в Москве перезнакомился буквально со всею Москвою, со всеми слоями московского общества, а заодно изучил и Бабкино, и Чикино, и Воскресенск, и Звенигород и с гигантским аппетитом глотал все впечатления окружающей жизни.

И поэтому в молодых его письмах мы постоянно читаем:

"Был сейчас на скачках...", "Ел, спал и пил с офицерней...", "Хожу в гости к монахам..." (13, 144, 87, 65), "Уеду во Владимирскую губернию на стеклянный завод..." (15, 164), "Буду все лето кружиться по Украине и на манер Ноздрева ездить по ярмаркам..." (14, 61), "Пил и пел с двумя оперными басами..." (13, 208), "Бываю в камере мирового судьи..." (13, 99), "Был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд..." (14, 351), "Был у сумасшедших на елке, в буйном отделении" (16, 196), "Был шафером у одного доктора..." (13, 165), "Богемский... ухаживает слегка за Яденькой, бывает у Людмилочки... Левитан закружился в вихре, Ольга жалеет, что не вышла за Матвея, и т. д. Нелли приехала и голодает. У баронессы родилось дитё..." (13, 233).

Без этой его феноменальной общительности, без этой постоянной охоты якшаться с любым человеком, без этого жгучего его интереса к биографиям, нравам, разговорам, профессиям сотен и тысяч людей, он, конечно, никогда не создал бы той грандиозной энциклопедии русского быта восьмидесятых и девяностых годов, которая называется мелкими рассказами Чехова.

Если бы из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания его сочинений вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображенные там, все эти полицейские, акушерки, актеры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи (или, как они тогда назывались, циркисты), чиновники всех рангов и ведомств, крестьяне северных и южных губерний, генералы, банщики, инженеры, конокрады, монастырские служки, купцы, певчие, солдаты, свахи, фортепьянные настройщики, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь. Другие книги - например, Гончарова - рядом с чеховскими кажутся буквально пустынями, так мало обитателей приходится в них на каждую сотню страниц.

Не верится, что все эти толпы людей, кишащие в чеховских книгах, созданы одним человеком, что только два глаза, а не тысяча глаз с такою нечеловеческой зоркостью подсмотрели, запомнили и запечатлели навек все это множество жестов, походок, улыбок, физиономий, одежд и что не одна тысяча сердец, а всего лишь одно вместило в себе боли и радости этой громады людей.

И как весело ему было с людьми! С теми, кого он любил. А полюбиться ему было нетрудно, так как, хотя он был человек беспощадно насмешливый и каждого, казалось бы, видел насквозь, он при первом знакомстве с людьми почти всегда относился к ним с полной доверчивостью. И так неистощима была его душевная щедрость, что многих людей он был готов наделять богатствами своей собственной личности. И потому в его письмах мы так часто читаем:

"Славный малый", "душа-человек", "великолепный парень", "симпатичный малый и прекрасный писатель", "милый человечина, теплый", "семья великолепная, теплая, и я к ней сильно привязался", "чудное, в высшей степени доброе и кроткое создание", "она так же хороша, как и ее братья, которые положительно очаровали меня", "человечина хороший и не без таланта", "такая симпатичная женщина, каких мало". И т. д.

Казалось бы, что такое хозяева дачи, которую ты в качестве дачника снимаешь у них на короткие летние месяцы? Проходит лето, ты возвращаешься в город и забываешь о них навсегда. Но стоило Чехову снять дачу на юге у неведомых ему Линтваревых, и он сразу уверовал, что все они - а их было шестеро - очень милые люди, и на многие годы включил всю семью в круг своих близких друзей, или, по его выражению, "зажег неугасимую лампаду" перед этой семьей.

И то же с семьей Киселевых, у которых он еще раньше три лета подряд снимал подмосковную дачу. Он сдружился не только с ними, но с их детьми, с их гостями и родственниками.

И так же дружески сходился он почти со всеми редакторами, у которых ему случалось печататься, даже с Вуколом Лавровым и Саблиным, не говоря уж об Алексее Суворине.

И до такой степени он был артельный, хоровой человек, что даже писать мечтал не в одиночку, а вместе с другими и готов был приглашать к себе в соавторы самых неподходящих людей.

"Слушайте, Короленко... Будем вместе работать. Напишем драму. В четырех действиях. В две недели".

Хотя Короленко никаких драм не писал и к театру не имел никакого отношения.

И Билибину:

"Давайте вместе напишем водевиль в 2-х действиях!.. Придумайте 1-е действие, а я - 2-е... Гонорар пополам" (13, 174).

И Суворину:

"Давайте напишем трагедию "Олоферн" на мотив оперы "Юдифь", где заставим Юдифь влюбиться в Олоферна... Сюжетов много. Можно "Соломона" написать, можно взять Наполеона III и Евгению или Наполеона I на Эльбе" (14, 234).

И ему же через несколько лет:

"Давайте напишем два-три рассказа... Вы начало, а я конец" (15, 275).

И даже с Гольцевым, профессором-юристом, совершенно непригодным для изящной словесности, он не прочь засесть за писание драмы, "которую, пожалуй, и написали бы, коли тебе хочется. Мне хочется. Подумай-ка" (16, 110).

Это желание великого мастера дружески сотрудничать с любыми, даже самыми малыми авторами было у него непритворно, так как при первой возможности он охотно принимался за такое сотрудничество.

Щепкина-Куперник вспоминает:

"Как-то Антон Павлович затеял писать со мной вдвоем одноактную пьесу и написал мне для нее длинный первый монолог".

А когда А. С. Суворин принял было предложение Чехова и согласился на совместное писание драмы, Чехов со своей обычной энергией, что называется засучив рукава, тотчас же взялся за это дело и детально разработал в длиннейшем письме все десять характеров пьесы, и не его вина, если это дело распалось.

И путешествовать любил он в компании. В Иран он собирался вместе с сыном Суворина, в Африку - с Максимом Ковалевским, на Волгу - с Потапенко, в донецкие степи - с Плещеевым.

"Насчет поездки в Бабкино на масленой неделе вся моя шайка разбойников решила так: ехать!" - писал он Алексею Киселеву (14, 43).

"Я часто думаю: не собраться ли нам большой компанией и не поехать ли за границу? Это было бы и дешево и весело", - писал он Линтваревой в 1894 году (16, 171).

Работать с людьми и скитаться с людьми, но больше всего он любил веселиться с людьми, озорничать, хохотать вместе с ними. "Ездили мы на четверике, в дедовской, очень удобной коляске, - пишет он Плещееву из Сум в конце восьмидесятых годов. - Смеху, приключений, недоразумений, остановок, встреч по дороге было многое множество... Ах, если бы Вы были с нами и видели нашего сердитого ямщика Романа, на которого нельзя было глядеть без смеха... Ели мы и пили каждые полчаса... смеялись до колик... После самой сердечной, радостной встречи поднялся общий беспричинный хохот, и этот хохот повторялся потом аккуратно каждый вечер" (14, 128-129).

Хохот был совсем не беспричинный, потому что его причиной был Чехов.

Этого молодого, бессмертно веселого хохота Чехову было отпущено столько, что, чуть только у него среди его тяжелых трудов выдавался хотя бы час передышки, веселье так и било из него, и невозможно было не хохотать вместе с ним. То нарядится в бухарский халат, вымажет себе лицо сажей, наденет чалму и разыгрывает из себя "бедуина", то загримирует себя прокурором, облачится в шитый золотом великолепный мундир, принадлежащий хозяину дачи, и произносит обвинительную речь против друга своего Левитана, речь, которая, по словам его брата, "всех заставляла умирать от хохота". Чехов обвинял Левитана и в уклонении от воинской повинности, и в тайном винокурении, и в содержании тайной кассы ссуд и заранее приглашал на это шутовское судилище другого своего приятеля, архитектора Шехтеля, в качестве гражданского истца.

Сунуть московскому городовому в руки тяжелый арбуз, обмотанный толстой бумагой, и сказать ему с деловито-озабоченным видом: "Бомба!.. неси в участок, да смотри осторожнее", - или уверить наивную до святости молодую писательницу, что его голуби с перьями кофейного цвета происходят от помеси голубя с кошкой, живущей в том же дворе, так как шерсть у этой кошки точно такой же окраски, или нарядить хулиганом жену Михаила и написать ей медицинское свидетельство, что она "больна чревовещанием", - к этой проказливости его тянуло всегда.

Разбил себе голову пьяный поэт. Чехов приехал лечить его и прихватил с собою одного молодого писателя. "Кто это с вами?" - "Фельдшер". - "Дать ему за труды?"- "Непременно". - "Сколько?" - "Копеек тридцать".

И молодому писателю с благодарностью вручили три гривенника.

В этом чисто детском тяготении ко всяким озорным мистификациям, арлекинадам, экспромтам Чехов был очень похож на другого великого хохотуна и жизнелюбца - на Диккенса.

Приехал Чехов как-то с артистом Свободиным и с компанией других приятелей в маленький городишко Ахтырку. Остановились в гостинице. Свободин, талантливый характерный актер, стал разыгрывать важного графа, заставляя трепетать всю гостиницу, а Чехов взял на себя роль его лакея и создал такой художественно убедительный образ балованного графского холуя, что люди, бывшие свидетелями этой игры, и через сорок лет, вспоминая о ней, не могли удержаться от смеха*.

* (М. П. Чехов. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления, М., 1960.)

Или едет он в поезде с матерью, сестрой и виолончелистом Семашко. В вагоне вместе с ними находится популярный московский шекспировед Стороженко. Так как сестра Чехова была еще недавно курсисткой, она благоговела перед своим любимым профессором. "Маша, - рассказывает Чехов в письме, - во всю дорогу делала вид, что незнакома со мной и с Семашко... Чтобы наказать такую мелочность, я громко рассказывал о том, как я служил поваром у графини Келлер и какие у меня были добрые господа; прежде чем выпить, я всякий раз кланялся матери и желал ей поскорее найти в Москве хорошее место (прислуги. - К. Ч.). Семашко изображал камердинера" (14, 394).

В эти импровизации Чехов вовлекал и других. Когда ему приходила охота представить зубного врача, его брат Михаил надевал женское платье, превращался в смазливую горничную, открывавшую дверь пациентам, а в качестве пациентов выступали пять или шесть человек из обитателей Бабкина. До той поры эти люди, должно быть, и не подозревали в себе артистических склонностей, но Чехов заразил их своим импровизаторским творчеством, и они охотно примкнули к игре. Когда в числе его пациентов бывал его брат Александр, Чехов совал ему в рот огромные щипцы для углей, и начиналась "хирургия", при виде которой, по словам Сергеенко, присутствующие покатывались от смеха. "Но вот венец всего. Наука торжествует. Антон вытаскивает изо рта ревущего благим матом "пациента" огромный больной зуб (пробку) и показывает его публике".

Так и видишь его в это время: высокий, изящный, гибкий, очень подвижной, со светло-карими весёлыми глазами, магнетически влекущий к себе всех.

В играх он не любил быть солистом. Все его затеи всегда носили, так сказать, компанейский характер:

"Мы устроили себе рулетку... Доход рулетки идет на общее дело - устройство пикников. Я крупье" (15, 208).

"Был у меня костюмированный бал".

"Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, между прочим, хотим играть в бабки" (14, 91-92).

Даже усталых и старых приобщал он к своей неугомонной веселости. Долго не мог опомниться старик Григорович, нечаянно попавший в самый разгар кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор "Антона Горемыки", седой патриарх, а потом вспоминал о ней с комическим ужасом, воздевая руки к небесам:

"Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия... настоящая вакханалия!"*

* (М. П. Чехов, Вокруг Чехова. Встречи и впечатления, М., 1960.)

А его ранние письма к родным и друзьям... Читая их, смеешься даже неудачным остротам, ибо они так и пышут веселостью. Возвращает он, например, приятелю взятый у того на время сюртук:

"Желаю, чтобы он у тебя женился и народил множество маленьких сюртучков" (13, 87).

Какой-то пасквилянт написал стишки, где назвал его ветеринарным врачом, "хотя, - сообщает Чехов, - я никогда не имел чести лечить автора" (13, 379).

И, как это часто бывает в счастливых, молодых, сплоченных семьях, в полковых и школьных коллективах, Чехов, разговаривая с близкими, заменял обычные их имена фамильярными кличками. Многие из этих причудливых кличек прилипали к людям на всю жизнь, но он неистощимо придумывал новые, и нередко данное им прозвище оказывалось гораздо точнее, чем то случайное имя, которое у человека было в паспорте.

Лику Мизинову он звал Канталупа, брата своего Александра - Филинюга, детородный чиновник; брата Николая - Мордокривенко, а всего чаще - Косой или Кокоша, а какую-то девицу - Самоварочка.

Иван Щеглов был у него герцог Альба, или Жан, или милая Жанушка; Борис Суворин - Барбарис; Сережа Киселев, гимназист, назывался попеременно то Грипп, то Коклюш.

Музыкант Мариан Ромуальдович был превращен им в Мармелада Фортепьяновича.

Себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Достойнов-Благонравов, то Бокль, то граф Черномордик, то Повсекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.

Клички раздавались родным и приятелям, так сказать, на основе взаимности. И, например, его брат Александр, в свою очередь, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать Три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворской - адмирал Авелан.

Здесь дело не столько в кличках, сколько в той "вакханалии" веселости, которая их порождала.

И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. "Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!" - восклицал Антон Павлович в конце восьмидесятых годов (14, 259).

Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. "Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой", - вспоминал Владимир Короленко*. "Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья"**.

* ("А. П. Чехов в воспоминаниях современников", М., 1960.)

** (Там же.)

"- Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? - спросил он у Короленко, когда тот только что познакомился с ним. - Вот.

Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь - это оказалась пепельница, - поставил ее передо мною и сказал:

- Хотите - завтра будет рассказ... Заглавие "Пепельница"*.

* ("А. П. Чехов в воспоминаниях современников", М., 1960. )

И Короленко показалось, что над пепельницей "начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм", но уже оживленные юмором.

Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообразных рассказов. С самой ранней юности, лет десять - двенадцать подряд, Чехов работал, как фабрика, не зная ни минуты простоя, выбрасывая горы продукции, и, хотя среди этой продукции на первых порах попадалось и некоторое количество брака, в скором времени Чехов, нисколько не снижая своих темпов, стал выпускать, как будто по конвейеру, бесперебойно, один за другим, целые десятки шедевров, написанных с такой виртуозностью, что иному даже крупному таланту, например Василию Слепцову, понадобилось бы на каждый из них никак не меньше полугода работы. А он создавал их без натуги, чуть ли не ежедневно, один за другим: и "Орден", и "Хирургию", и "Канитель", и "Лошадиную фамилию", и "Дочь Альбиона", и "Шило в мешке", и "Живую хронологию", и "Аптекаршу", и "Женское счастье", и мириады других, и в каждом из них уже восьмое десятилетие живет его неумолкающий хохот.

"Чехова, тоже приложение, прочитал две книжки, хохотал как черт, - писал Максиму Горькому какой-то крестьянин. - Матери с женой читал то же самое, разливаются - хохочут. Вот - и смешно, а мило!"

Это было очень давно. А уже в наше время, в Москве, студентки первого курса медвуза, собираясь на ночное дежурство, взяли у меня какой-то чеховский том и всю ночь прохохотали до икоты. "Дежурство кончилось, пора расходиться, а мы все еще читаем и смеемся как дуры".

Через столько мировых катастроф, через три войны, через три революции прошла эта юмористика Чехова. Сколько царств рушилось вокруг, сколько отгремело знаменитых имен, сколько позабыто прославленных книг, сколько сменилось литературных течений и мод, а эти чеховские однодневки как ни в чем не бывало живут и живут до сих пор, и наши внуки так же хохочут над ними, как хохотали деды и отцы. Конечно, критики долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением. Но то, что они считали безделками, оказалось нержавеющей сталью. Оказалось, что каждый рассказ есть и в самом деле стальная конструкция, которая так самобытна, изящна, легка и прочна, что даже легионам подражателей, пытавшимся в течение полувека шаблонизировать каждый эпитет, каждую интонацию Чехова, так и не удалось до сих пор нанести этим творениям хоть малейший ущерб. Уже восемьдесят лет заразительный чеховский смех звучит так же счастливо и молодо, как звучал он в Бабкине, на Якиманке, в Сорочинцах, на Садово-Кудринской, на Луке.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Яндекс.МетрикаРейтинг@Mail.ru
© Злыгостева Надежда Анатольевна - подборка материалов, оформление; Злыгостев Алексей Сергеевич - разработка ПО 2001–2014
При копировании материалов проекта активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:
http://apchekhov.ru "APChekhov.ru: Антон Павлович Чехов"