Тема степи в творчестве Чехова
Тема степи занимает в творчестве А. П. Чехова особое место. Повесть Чехова «Степь» знаменовала собою не только перелом в творческой биографии писателя, — она свидетельствовала также о незаурядном событии в русской литературе. Эта повесть стала одной из поэтических вершин нашей литературы.
«Степь» Чехова возглавила целый цикл его произведений, написанных на степном материале и насыщенных заветными думами и задушевными настроениями великого русского писателя. Этот цикл, кроме «Степи», состоит из таких произведений, как «Счастье», «Казак», «Красавицы», «В родном углу», «Печенег» и др. В каждом из этих произведений в той или иной степени, в том или ином качестве фигурирует степь. Органичность темы степи для творчества Чехова подтверждается и его прямыми высказываниями в письмах и его глубоким интересом к этой теме на различных этапах литературной деятельности.
Тема степи у Чехова имеет значительное содержание. Чехов в своих «степных» произведениях не только ярко рисует все особенности степного пейзажа, но, используя интимно-близкий степной материал, выражает с большой художественной силой свои мысли о родине, о народе, о счастье, о красоте.
Повидимому, о себе говорил Чехов устами писателя Тригорина из пьесы «Чайка»:
«Я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и проч., и проч.».
Особенностью в разработке темы степи у Чехова является органическое сочетание ее с другими темами. «Степные» произведения Чехова являются многосоставными в тематическом и в идейном отношениях.
Особенно примечательным в этом отношении произведением Чехова является «Степь», где в концентрированном виде даны все основные творческие идеи, характерные для Чехова как писателя и гражданина.
«Степь» написана в переломный период творческой биографии Чехова, когда писатель, подводя итоги своей литературной деятельности и размышляя о дальнейших путях творческой жизни, приходит к твердому убеждению, что «художественная литература потому и называется художественной, что рисует жизнь такою, какова она есть на самом деле. Ее назначение — правда безусловная и честная. ... Литератор не кондитер, не косметик, не увеселитель; он человек обязанный, законтрактованный сознанием своего долга и совестью»... (Письмо А. П. Чехова к Киселевой от 14 января 1887 г).
Утвердившись на этой эстетической позиции, Чехов все больше и больше отходит от произведений чисто развлекательного, «увеселительного» характера и создает новеллы, насыщенные глубоким идейным содержанием.
Задумав написать произведение крупного масштаба, Чехов, как он об этом говорит в одном письме к Короленко, «для почина взялся описать степь, степных людей и то, что пережил в степи».
Это был не случайный выбор темы. Приазовская степь, которую Чехов, как он сам говорил, «любил, когда-то чувствовал себя в ней, как дома, и знал там каждую балочку», была для него самой близкой, самой задушевной темой.
Для выяснения творческой истории «Степи» весьма ценным является признание Чехова (в письме к Григоровичу) в том, что в ранний период своей литературной деятельности, когда он писал мелкие произведения для юмористических журналов, он всячески старался не потратить на эти рассказы образов и картин, которые были для него особенно дороги и которые он берег и тщательно прятал.
Эти дорогие для писателя образы и картины, повидимому, были связаны с его впечатлениями от приазовской степи, которые жили в его душе с юных лет.
Известно, что для осуществления своего творческого замысла Чехов предпринял весною 1887 г. поездку из Москвы на юг, в Таганрог. Из Таганрога он отправился в степь, посетил любимые и знакомые с детства степные уголки, чтобы освежить и углубить впечатления и образы, связанные с родными местами.
Художественным следствием этого путешествия явился цикл «степных» произведений Чехова.
Чехов считал свой «почин» небесполезным для писателей-современников: повесть «Степь» должна была показать им, «какое богатство, какие залежи красоты остаются еще нетронутыми и как еще не тесно русскому художнику. Если моя повестушка напомнит моим коллегам о степи, которую забыли, если хоть один из слегка и сухо намеченных мною мотивов даст какому-нибудь поэтику случай призадуматься, то и на этом спасибо» (Письмо Чехова к Григоровичу от 12 января 1888 г).
Напряженно работая над повестью «Степь», Чехов сообщает своим друзьям о «муках творчества», связанных с созданием непривычного для него крупного произведения («писать большое очень скучно и гораздо труднее, чем писать мелочь»), Чехов одновременно говорит о поэтичности степного материала и о своем увлечении этим материалом: «Описываю я степь. Сюжет поэтичный и если я не сорвусь с того тона, каким начал, то кое-что выйдет у меня «из ряда вон выходящее».
Называя свою повесть «громоздкой», «слишком специальной», «степной энциклопедией», Чехов в то же время отмечает с удовлетворением, что в ней «есть места, которые пахнут сеном», и попадаются «стихи в прозе».
Так сам Чехов, влюбленный в степь, характеризовал свою повесть о степи.
«Степь» открыла новую страницу в истории чеховского творчества. Повесть поразила наиболее чутких современников Чехова — А. Н. Плещеева, М. Е. Салтыкова и др. - своими поэтическими достоинствами. А В. М. Гаршин прямо заявил: «В России появился новый первоклассный писатель».
Когда «Степь» появилась в 1888 г. в ж. «Северный вестник», многие литературные критики растерялись — они не могли разобраться в глубоком содержании и своеобразной художественной форме чеховской повести. А. А. Измайлов писал в 1911 г.:
«Обычная критика, привыкшая ждать от вещи определенной тенденции, поучения, морали, казалась несколько озадаченной, — она не видела ясно, что собственно хотел сказать автор этой явно талантливой, но беспретенциозной вещью».
Н. К. Михайловский, идеолог народничества, не нашел никакого идейного смысла в чеховской «Степи»; «Читая, я точно видел силача, который идет по дороге, сам не зная, куда и зачем»,— так заявил он в письме к Чехову. А в статье «Молодость ли?» Михайловский назвал чеховскую повесть «искусственным слитком таких же маленьких, незаконченных рассказов, какие автор и прежде писал,— а затем появилось нечто уже совсем недоуменное». Это мнение «маститого» критика долго довлело над суждениями критиков «Степи» Чехова.
Особенно подробно развил эту точку зрения К. Ф. Головин (Орловский) в своей книге «Русский роман и русское общество»:
«В этом рассказе поразительное сочетание полной бессодержательности сюжета с необыкновенно тонкой отделкой мелких, как бы на лету схваченных описаний природы. Вся фабула сводится к тому, что священник с мальчиком целый день едут по степи из губернского города и перед ними мелькают, одно за другим, встречные, случайные впечатления. Все эти впечатления, порознь взятые, переданы мастерски. Но беда именно в том, что они совершенно случайны, что любое из них можно бы заменить каким-либо иным эпизодом, ничем не нарушая хода рассказа. Это, пожалуй, реально, но художественной правды в этом нет, не чувствуется переработки действительности в фантазии автора».
В. Г. Короленко, полемизируя с критиками «Степи», видевшими в чеховской повести механическое соединение нескольких маленьких картинок, вставленных в одну большую раму, указывал на то, что эта большая рама заполнена одним, причем очень выдержанным настроением. Свои впечатления от «Степи» Короленко так выразил: «Читатель как будто сам ощущает веяние свободного и могучего степного ветра, насыщенного ароматом цветов, сам следит за сверканием в воздухе степной бабочки и за мечтательно-тяжелым полетом одинокой и хищной птицы, а все фигуры, нарисованные на этом фоне, тоже проникнуты оригинальным степным колоритом» (В. Г. Короленко. «Антон Павлович Чехов», 1904 ).
Некоторые критики смутно ощущали в повести Чехова наличие какой-то философской идеи, но не могли в ней разобраться и высказывали только неопределенные гипотезы.
Головин (Орловский) выдвинул предположение, что в «Степи» скрывается такая философская мысль: «представление о самой жизни, как о чем-то бессодержательном, как о бесцельном ряде случайных встреч и мелких событий, нанизывающихся одно на другое, без внутренней связи».
Ю. Александрович пытался найти общую идею повести в противопоставлении широты и мощи природы мелким страстям человеческим.
Идеалист и мистик Ю. Айхенвальд увидел в «Степи» мистическое содержание. Приписывая Чехову «внежизненное, созерцательное отношение к жизни», критик истолковал чеховскую «Степь» как «унылую степь мира». Комментируя слова Чехова о том, что он имел продолжительные очные ставки с тихими летними ночами, Айхенвальд сделал такой вывод об авторе «Степи»: «Он знал мистику ночи, и были понятны ему тютчевские мотивы, стихийное влияние космического. Ночью мир являет иное зрелище. Ночью мир не пошл. Тогда спадает с него денная чешуя обыденности, и он становится глубже и таинственнее...».
Л. Е. Оболенский, рассматривавший человеческое общество как «муравьиную кучу», пришел к порочному выводу о философском содержании «Степи»:
«Чехов, повидимому, хотел изобразить величественное, покойно-беспредельное лоно степи, изредка пробуждающееся могучей грозой, а на этом лоне мелкие, крохотные человеческие поползновеньица, страсть наживы, взаимное холопство и заискивание, мелкая борьба хищника-человека разных ступеней человеческой муравьиной кучи, начиная от безголосого певчего и вообще подводчиков, этих бессознательных рабочих муравьев, и кончая иерархией паразитов степи, начинающейся бедным, вечно хлопочущим «угодить» евреем и кончая бесстрастно застывшим в сознании своей орлиной непобедимости Варламовым. Если такова была идея автора, то задумана она была великолепно: трудно придумать лучшую комбинацию для сопоставления крохотного суетящегося человека-муравья с могучею, широкою, как море, недвижною степью».
В. Г. Короленко придавал чеховской «Степи» символическое значение — в ней он видел социальный символ русской жизни 80-х годов, когда общественная жизнь так похожа была на эту степь с ее безмолвною истомой и тоскливой песнью...»
Эту мысль Короленко повторяли многие критики.
Следует упомянуть еще Климыча, автора статьи «Степь — жизнь» (1910 г.), который рассматривал чеховскую «Степь» в плане личной и творческой биографии писателя. Приведем несколько выдержек из этой своеобразной статьи, характерной для понимания Чехова дореволюционной критикой.
«... Широкою, зеленою, убранною пестрым ковром цветов, весеннею степью казалась ему жизнь. Дорога вьется впереди прихотливой лентой, и нет ей, кажется, конца-краю. Вон впереди далеко-далеко синеют курганы. Первая веха, созданная неведомыми предками, на предстоящем пути. За ними, чуть видно, еще курганы, еще и еще. Сбиться трудно тому, кто знает степь...
— Хорошо! — не нарадуется молодой путник. И хочется ему веселья, забавы, смеха, беззаботного, звенящего, искрящего смеха. — Антоша Чехонте! — шутит он. ... Суровой мачехой встретила его жизнь; камнем легла на сердце родная русская действительность... Замолк Антоша Чехонте, заговорил Антон Павлович Чехов. Не цветным уже ковром казалась ему жизнь, а выжженной, истомленной засухой степью, с пыльной, тряской, утомительной дорогой без конца и краю через нее...
Серьезные, вдумчиво грустные глаза всматривались в жизнь... И только синеющие на горизонте курганы казались этим грустным чеховским глазам все такими же, какими они были и раннею весною, — голубыми, манящими, зовущими вперед, вдаль... Через двести, триста лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь».
Многие литературные критики проявляли равнодушие к степному колориту этих произведений и к красотам чеховского степного пейзажа. Л. Е. Оболенский даже обвинял Чехова в том, что описания степи у него вышли такими, что читатель нигде не живет поэтической жизнью степи, не любуется ею, а Ф. Д. Батюшков считал, что повесть Чехова не радует душу своим содержанием — «вторично такую поездку вряд ли кто пожелает совершить».
В противовес этим высказываниям местные критики — П. Сурожский, П. Мечетинский и др., говоря о «Степи» и других произведениях Чехова, написанных на степном материале, обращали основное внимание именно на степной колорит, на верность, точность, поэтичность степного пейзажа у Чехова и на лирическую обаятельность этих его произведений.
П. Сурожский писал: «Чехова можно назвать певцом степи. С удивительной силой, проникновением и нежностью рисует он степь в самые разнообразные моменты — весной, летом, осенью, в жаркие дни, в лунные ночи, в грозу, и в затишье, любовно отмечая каждый штрих, каждую черточку. Это в особенности сказалось в его «Степи», самом колоритном и ярком по зарисовке картин природы произведении. Сколько здесь тонких наблюдений, изумительно нарисованных картин, какое богатство кисти и как верно изображены степные люди!.. Все это поразительно верно, правдиво, и надо знать именно этот край — степную полосу Приазовья, чтобы судить о том, как удивительно умел Чехов переносить на страницы своих произведений настоящую, живую в плоть и кровь облеченную жизнь. А этот лиризм, льющийся без конца, как золотая зыбь зреющих нив, нежный, певучий, ласкающий... Сюда Чехов вложил всю свою любовь к родному пейзажу, всю силу своей изобразительности и нет у него произведения, более близкого к природе, более проникновенного, как «Степь» (П. Сурожский. «Местный колорит в произведениях Чехова». — Газ. «Приазовский край», 1914 г., № 171).
Об интимно-лирическом характере «степных» произведений Чехова говорил и П. Мечетинский (П. Мечетинский. «Лиризм А. П. Чехова». — Газ. «Приазовская речь», 1910 г., № 42). Он отмечал, что Чехов «любил южную степь, тот уголок Приазовья, где приютился Таганрог, и много раз возвращался к изображению степной жизни», что в произведениях Чехова можно встретить «то, чем дышал Чехов в юности, что заронилось в него с первыми впечатлениями детства и отрочества и вылилось потом в ряд волшебных картин, пленительных лирических настроений». П. Мечетинский удачно передает впечатление от этих произведений Чехова: «На вас пахнет очарованием степной жизни, простора, ее грустью и ее красотой».
П. Мечетинский правильно подметил особенность творческого метода автора «степных» произведений: «Здесь Чехов, всегда очень сдержанный и стыдливый, как бы раскрывает всю нежность и глубину своей души». Но П. Meчетинский несколько преувеличивает, когда говорит, что «лирика Чехова сильнее и ярче всего блещет в тех произведениях, которые окрашены местным колоритом, в котором чувствуется родной юг».
Краткий обзор дореволюционной критической литературы о «Степи» Чехова показывает, что хотя и были сделаны критиками отдельные тонкие наблюдения и высказаны отдельные верные суждения, повесть не получила должной всесторонней оценки; сложный идейно-тематический состав повести не был вскрыт, гениальное новаторство Чехова в этом произведении не было осознано, и, в основном, «Степь» для многих современников Чехова была загадочным, непонятным явлением. Серьезное, научное изучение «Степи» и других «степных» произведений Чехова было начато только в советский период.
В 1935 г. появился ростовский сборник «Чехов и наш край», не лишенный, однако, крупных недочетов. По интересующему нас вопросу в сборнике были помещены две статьи — «Вокруг «Степи» С. Д. Балухатого и «К вопросам творческой истории «Степи» А. М. Линина.
Статья С. Д. Балухатого представляет собою обзор и анализ высказываний Чехова о «Степи» и некоторых оценок повести критикой. Это была первая по времени систематизация критического материала о «Степи» и первый эскиз творческой истории чеховской повести. В этом ценность статьи С. Д. Балухатого. Но в ней имеется и существенный недочет. В своих выводах автор повторил старую, ошибочную оценку содержания повести. По мнению С. Д. Балухатого, повесть лишена «крупного идейного содержания». Развивая эту мысль, С. Д. Балухатый говорит:
«Идейные моменты повести были настолько еще слабо в ней выражены, а ее оригинальные художественные особенности были настолько выпячены, что буржуазные критики различных лагерей сосредоточили свое преимущественное внимание на анализе лишь художественных композиционных и стилистических — сторон произведения».
Как видим, бессилие буржуазных критиков, в силу ограниченности их мировоззрения, раскрыть глубину содержания повести С. Д. Балухатый объяснял ...«недостатками» самой повести.
А. М. Линии в своей статье дал сличение печатных текстов «Степи» и показал процесс редакторской работы Чехова над своим произведением.
A. М. Линин высказал ряд ценных соображений относительно стиля чеховской «Степи», в частности, о ее музыкальности. Но статья А. М. Линина имеет несколько формалистический характер — художественная форма, стиль повести подчас рассматриваются в отрыве от идейного замысла Чехова. И в этой статье, как и в статье С. Д. Балухатого, отразилась недооценка идейного содержания повести,
Этот пробел в какой-то мере восполняла статья Ал. Михалевича «Степняки», написанная в 1940 г. и напечатанная в сборнике « Донские рассказы» (Ростиздат, 1941 г.). Впервые в этой статье четко проводилась мысль о том, что в «Степи» звучит «неслыханный гимн жизни», свидетельствующий о глубине чеховского оптимизма, что в содержании повести проступают два образа — образ природы, «сокровенный какой-то необычайной близостью к человеку», и образ суровой и прекрасной родины.
Когда в 1944 г. наша страна широко отмечала 40-летие со дня смерти Чехова, в юбилейной литературе появилось много работ, всесторонне раскрывающих глубокое патриотическое содержание произведений Чехова. Тогда же впервые был подчеркнут и патриотический пафос «Степи».
К. М. Виноградова писала: «Родина стала волнующей темой произведений Чехова. И первой попыткой передать это чувство родины в художественных образах, в поэтическом обобщении были рассказ «Счастье» и повесть «Степь». Повесть «Степь» — это повесть о Родине, о России, о ее необъятных просторах, ее природных богатствах, о народе, едином в своей органической слитности с родиной, с природой в своей мечте о счастье» (К. М. Виноградова. «Чувство родины», газ. «Молот», 12 июня, 1944 г).
Очень много сделал для раскрытия идейного содержания повести Чехова «Степь», для характеристики особенностей образа родины и образа природы у Чехова лауреат Сталинской премии В. Ермилов (Сначала в брошюре о Чехове в 1944 г., а затем в монографии «Чехов» (первое изд., 1946 г., второе — 1949 г.)).
B. Ермилов тонко, проникновенно анализирует произведения великого русского писателя, раскрывая в них сложность содержания и художественную специфику образов.
Характеризуя образ родины в «Степи» Чехова, В. Ермилов говорит:
«Мы вдыхаем страстный аромат степных трав и цветов, чувствуем всем существом, как великолепна и широка жизнь! И степь начинает казаться нам живым, прекрасным существом, томящемся о счастье, мы как будто видим, как вздымается ее грудь. Незаметно для нас этот живой образ сливается с образом самой родины, тоскующей о счастье... Неудержимое стремление великой страны к жизни, достойной ее богатства и вдохновения, к расцвету всех творческих сил дышит в чеховском пейзаже. Горечь, тоска о том, что гибнут даром творческие силы, «богатство и вдохновение» прекрасной родины, мечта о русском богатыре, который — придет день! — выпрямится во весь свой рост, — эта боль и мечта звучали издавна в русской литературе... «Степь» говорила о глубине чувства родины у молодого художника, о чистом цельном поэтическом восприятии жизни, о глубине оптимизма».
В. Ермилов отметил новаторство Чехова в степном пейзаже, показав отдельные специфические особенности этого пейзажа:
«Поразителен чеховский степной пейзаж. Можно сказать, что Чехов поэтически открыл степь, был первым художником, раскрывшим под внешним однообразием степного пейзажа целый мир красок и звуков. Детские впечатления, освеженные поездкой в родные места летом 1887 года, помогли ему передать чистоту и свежесть детского восприятия мира, соединенную с мудрым взглядом художника».
Заслуживают внимания интересные наблюдения В. Ермилова, показывающие функцию пейзажа в произведениях Чехова и связь этого пейзажа с мировоззрением и эстетикой писателя. Чеховский пейзаж, по мнению В. Ермилова, всегда динамичен, овеян поэтической мечтой, порывом к счастью. Пейзаж своим великолепием часто подчеркивает в произведениях Чехова грязь, мелочность, ложь в жизни людей. Особенно поэтичны и живописны те рассказы Чехова, в которых красота пейзажа и красота человеческих чувств гармонируют друг с другом. Ценна мысль В. Ермилова о том, что в чеховском пейзаже с особенной ясностью выступает то стремление к единству правды и красоты, которое было основой основ всей эстетики Чехова.
Достижения советских чехововедов в деле изучения темы степи в творчестве Чехова велики. И все же надо прямо сказать, что работа по раскрытию всех богатств, заключенных в «Степи» и других произведениях Чехова о степи, далеко еще не завершена.
Необходимо иметь в виду, что «Степь» Чехова является не только этапом в творческой биографии писателя, но и своеобразным программным произведением.
Выше уже отмечался широкий тематический диапазон повести Чехова. «Степь» связана с предшествовавшими ей произведениями Чехова отдельными своими темами. Но только в «Степи» характерная для Чехова социальная проблематика дана комплексно, в органическом сплаве с темой родины.
Если в предыдущих произведениях Чехов, писатель-патриот, обличал социальные пороки современного ему общества, то в «Степи» он не ограничивается обличением; он утверждает прямо, непосредственно свои поэтические мысли о родной земле, о ее людях.
Органический сплав тем и образов, данных в «Степи» и отразивших свойственные Чехову идеи обличения и утверждения, стал своеобразной творческой программой, реализованной писателем в последующих произведениях, развивавших и углублявших в различных вариантах ту художественную проблематику, которая была сконцентрирована в идейном содержании «Степи».
Следует подчеркнуть, что характерная для «Степи» «комплексная» структура обличительных и утверждающих идей Чехова нашла отражение в отдельных его крупных произведениях, написанных после «Степи». Так, в повести «Три года» мы находим сочетание образов, разоблачающих буржуазию, с образами, отражающими демократические симпатии писателя, воспевающими людей творческого труда, патриотов; миру собственников и паразитов в повести особенно четко противопоставлен Ярцев, типичный для Чехова положительный герой, выражающий большое патриотическое чувство, сознательно работающий на благо родины. То же самое можно сказать и о пьесе «Дядя Ваня». В ней миру бездельников противопоставлен другой любимый герой Чехова — доктор Астров, мечтающий о прекрасном будущем родины и своим вдохновенным, творческим трудом старающийся приблизить это будущее.
Таким образом, в тех произведениях зрелого Чехова, где имеются его положительные, любимые герои, в образах которых звучит чеховская мелодия родины, мы находим ту же идейную структуру, что и в «Степи», в которой впервые так мощно проявился патриотический пафос великого русского писателя.
«Степь» служит своеобразным лучом, освещающим дальнейшее творчество писателя; с другой стороны, последующие произведения Чехова проливают свет на отдельные темы и проблемы, только намеченные или поставленные, но еще не разрешенные вполне в «Степи».
Отсюда вытекает необходимость сравнительного анализа «Степи» и последующих произведений Чехова, которые могут служить своеобразным авторским комментарием, расширяющим и углубляющим наше понимание «Степи» и других степных произведений Чехова.
Степь с ее природой и людьми, по определению самого автора, является основной темой повести «Степь». Эта повесть отличается от других «степных» произведений Чехова тем, что степь в ней является не только фоном, оттеняющим, в порядке гармонии или контраста, настроения, мысли, поступки действующих лиц, но и сама является «действующим лицом», выступает активным идейно-художественным компонентом.
Чехововеды давно установили, что «Степь» представляет собою образец бессюжетной повести. Основной замысел Чехова определил описательный жанр этого произведения. И, действительно, в повести нет сюжета, дано просто описание поездки Егорушки со взрослыми по степи. Но, как правильно заметил еще первый читатель повести Плещеев, если в ней нет «внешнего содержания в смысле фабулы», то «внутреннего содержания зато неисчерпаемый родник».
Степь в повести Чехова показана в двух планах — непосредственно пейзажном и символическом. В глубоком «подводном течении» чеховского степного пейзажа имеются элементы социальной и философской символики.
Есть в «Степи» замечательное лирическое отступление, в котором Чехов, выражая свое восторженное отношение к степи, в то же время раскрывает ассоциации, связанные с восприятием степной природы.
Описывая летнюю ночь в степи, Чехов с большим лирическим вдохновением говорит:
«Едешь час-другой... Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землей ночная птица и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в голубом небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!»
Это место повести может служить ключом для раскрытия смысла произведения, его «внутреннего содержания». В этом лирическом отступлении дается в сжатом виде весь идейно-тематический комплекс повести — природа, родина, счастье, красота. И чтобы понять существо чеховского образа степи, надо вскрыть не только особенности чеховского пейзажа, но и все идейно-символические ассоциации, какие вызывает перед вдумчивым читателем чеховская степь. Глубина «внутреннего содержания» повести «Степь» как раз в том и заключается, что картины степной природы насыщены большим социально-философским содержанием.
Чехов рисует в своих произведениях многосторонний и реалистически полнокровный образ степи. Степь у Чехова показана «энциклопедически» — в различные времена года, в различные периоды дня и ночи, в разнообразных художественных и эмоциальных тонах — ярком и сером, интимном и обыденном, бурном и спокойном, радостном и унылом.
Картины степной природы в произведениях Чехова давно получили высокую оценку писателей, художников, литературных критиков.
Арс. Введенский, выражая почти единодушное мнение критиков, писал: «Описания природы, степи по местам так удивительно хороши, что глаз не хочет оторваться от встающей перед вами в воображении картины» («Русские ведомости», 1888 г., № 89).
Даже Л. Е. Оболенский, как уже отмечалось выше, скептически относившийся к поэтическим прелестям степи и обвинявший Чехова в том, что он описывал степь не «с поэтической стороны, а скорее с чисто физиологической»— со стороны влияния однообразия степи или ее зноя на организм человека, признавал, что отдельные картины степи, особенно описания грозы и знойного полдня в степи, Чеховым «сделаны сильно, мастерски».
Восторженно высказывался о чеховском степном пейзаже такой авторитетный критик, как выдающийся художник-пейзажист И. И. Левитан. В одном письме к Чехову Левитан так оценил пейзажное мастерство Чехова: «... Я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня, как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них — это верх совершенства. Например: в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец — поразительны» (См. сборник «Левитан», 1950 г., стр. 97).
Такая высокая оценка Левитаном чеховского пейзажа объясняется прежде всего тем, что характер чеховского пейзажа был созвучен творческому облику Левитана, которого другой русский художник М. В. Нестеров характеризовал как «вдумчивого по природе, ищущего не только внешней «похожести», но и глубокого скрытого смысла, так называемых «тайн